- Мне все равно, что со мной будет.
- Это так кажется! Совсем не все равно! Безразличных к своей судьбе нет, и вы не исключение.
Не забудете вы, ваша милость, что связались с егерем.
Будь я из благородных - дело совсем иное. А так - как бы вам жалеть не пришлось.
- Не придется.
На что мне всякие титулы! Терпеть их не могу!
Мне кажется, люди всякий раз насмехаются, обращаясь ко мне "ваша милость". И впрямь, ведь насмехаются! Даже у вас и то с насмешкой выходит.
- У меня?!
Впервые за вечер он посмотрел ей прямо в лицо. - Я над вами не насмехаюсь.
И она увидела, как потемнели у него глаза, расширились зрачки.
- Неужто вам все равно, даже когда вы так рискуете? - Голос у него вдруг сделался хриплым. - Подумайте.
Подумайте, пока не поздно.
В словах его удивительно сочетались угроза и мольба.
- Ах, да что мне терять, - досадливо бросила Конни. - Знали б вы, чем полнится моя жизнь, поняли б, что я рада со всем этим расстаться, но, быть может, вы боитесь за себя?
- Да, боюсь! - резко заговорил он. - Боюсь!
Всего боюсь.
- Например?
Он лишь дернул головой назад - дескать, вон, кругом все страхи.
- Всего боюсь!
И всех! Людей!
И вдруг нагнулся, поцеловал ее печальное лицо.
- Не верьте. Мне тоже наплевать. Будем вместе, и пусть все катятся к чертовой бабушке.
Только б вам потом жалеть не пришлось!
- Не отказывайтесь от меня, - истово попросила она.
Он погладил ее по щеке и снова поцеловал - опять так неожиданно - и тихо сказал: - Тогда хоть пустите меня в дом. И снимайте-ка плащ.
Он повесил ружье, стащил с себя мокрую куртку, полез за одеялами.
- Я еще одно принес. Так что теперь есть чем укрыться.
- Я совсем ненадолго, - предупредила Конни. - В половине восьмого ужин.
Он взглянул не нее, тут же перевел взгляд на часы.
- Будь по-вашему.
- Запер дверь, зажег маленький огонек в фонаре. - Ничего. Мы свое еще возьмем, успеется.
Он аккуратно расстелил одеяла, одно скатал валиком ей под голову.
Потом присел на табурет, привлек Конни к себе, обнял одной рукой, а другой принялся гладить ее тело.
Она почувствовала, как у него перехватило дыхание.
Под плащом на Конни были лишь нижняя юбка да сорочка.
- Да такого тела и коснуться - уже счастье! - прошептал он, нежно оглаживая ее торс - кожа у Конни была шелковистая, теплая, загадочная.
Он приник лицом к ее животу, потерся щекой, стал целовать бедра.
Она не могла взять в толк, что приводит его в такой восторг, не понимала красы, таившейся в ней, красы живого тела, красы, что сама - восторг!
И откликается на нее лишь страсть.
А если страсть спит или ее нет вообще, то не понять величия и великолепия тела, оно видится едва ли не чем-то постыдным.
Она ощущала, как льнет его щека то к ее бедрам, то к животу, то к ягодицам. Чуть щекотали усы и короткие мягкие волосы. У Конни задрожали колени.
Внутри все сжалось - будто с нее сняли последний покров.
"Зачем, зачем он так ласкает, - в страхе думала она, - не надо бы".
Его ласки заполняли ее, обволакивали со всех сторон.
И она напряженно выжидала.
Но вот он вторгся в ее плоть, неистово, жадно, словно торопился сбросить тяжкое бремя, и сразу исполнился совершенным покоем, она все выжидала, чувствуя себя обойденной.
Отчасти сама виновата: внушила себе эту отстраненность.
Теперь, возможно, всю жизнь страдать придется.
Она лежала не шевелясь, чувствуя глубоко внутри биение его сильной плоти. Вот его пронзила дрожь, струей ударило семя, и мало-помалу напряжение стало спадать.
Как смешно напрягал он ягодицы, стараясь глубже внедриться в ее плоть.