Да, для женщины, да еще причастной ко всему этому, сокращение ягодиц, да и все телодвижения мужчины кажутся в высшей степени смешными.
Да и сама поза мужчины, и все его действия так смешны!
Однако Конни лежала не шевелясь, и душа ее не корчилась от омерзения.
И когда он кончил, она даже не попыталась возобладать над ним, чтобы самой достичь удовлетворения (как некогда с Микаэлисом). Она лежала не шевелясь, и по щекам у нее катились слезы.
Он тоже лежал тихо, но по-прежнему крепко обнимал ее, старался согреть ее худые голые ноги меж своими.
Тесно прижавшись к ней, он отдавал ей свое тепло.
- Замерзла? - прошептал он нежно, как самой близкой душе.
А душа эта, меж тем, была далеко, чувствуя себя обойденной.
- Нет.
Мне пора, - тихо отозвалась она.
Он вздохнул, еще крепче обнял и отпустил.
О том, что она плакала, он и не догадывался.
Он думал, что она здесь, рядом, не только телом, но и душой.
- Мне пора, - повторила она.
Он приподнялся и, стоя на коленях, поцеловал ей ноги. Потом оправил на ней юбку, застегнул одежду на себе. Делал он все механически, даже не глядя по сторонам, - его слабо освещал фонарь на стене.
- Заглядывай ко мне, когда захочется, - сказал он, глядя на нее сверху вниз, и лицо у него было ласковое, покойное и уверенное.
Конни недвижно лежала на полу, смотрела на егеря и думала: нет, этот мужчина чужой, чужой!
В душе даже шевельнулась неприязнь.
Он надел куртку, поднял упавшую шляпу, повесил на ружье.
- Ну же, вставай! - И взгляд его был все так же ласков и покоен.
Она медленно поднялась.
Ей не хотелось уходить.
Но и оставаться тошно.
Он накинул ей на плечи тонкий плащ, оправил его.
Потом открыл дверь.
За порогом уже стемнело.
Собака у крыльца вскочила и преданно уставилась на хозяина.
С мглистого неба сыпал унылый дождь.
Близилась ночь.
- Может, мне фонарь засветить? - спросил егерь. - Все равно в лесу никого нет.
Он шагал впереди, освещая узкую тропу фонарем, держа его низко, над блестящей от дождя травой, над свитыми в змеиный клубок корневищами, над поникшими цветами.
А все вокруг за кисеей измороси тонуло в кромешной тьме.
- Заглядывай в сторожку, когда захочется, - повторил он. - Хорошо?
Все одно: семь бед - один ответ.
Ей была удивительна и непонятна его ненасытная тяга к ней. Ведь их же, по сути, ничто не связывало. Он толком ни разу с ней не поговорил. А то, что она слышала, резало слух Конни, хоть в душе она и сопротивлялась, - грубостью, просторечием.
Это его "заглядывай ко мне", казалось, обращено не к ней, Конни, - а к простой бабе.
Вот под лучом фонаря мелькнули листья наперстянки, и Конни сообразила, где они находятся.
- Сейчас четверть восьмого, - успокоил он, - ты успеешь.
Почувствовав, что его речь отвращает ее, он заговорил по-иному.
Вот и последний поворот аллеи, сейчас покажутся заросли орешника, а за ними - ворота. Он потушил фонарь. - Здесь уже не заплутаемся, - сказал он и ласково взял ее под руку.
Идти в темноте трудно, не угадать, что под ногами - кочка или рытвина. Егерь шел едва ли не на ощупь, ему не привыкать, и вел ее за собой.
У ворот он дал ей свой электрический фонарик. - В парке-то хоть и не так темно, все ж возьми, вдруг с тропинки собьешься.
И верно, деревья в парке росли реже, и меж ними курилась серебристо-серая призрачная дымка.
Вдруг егерь привлек Конни к себе, сунул холодную, мокрую руку ей под плащ и принялся гладить ее теплое тело.
- За то, чтоб такой женщины, как ты, коснуться, жизни не пожалею. - Голос у него сорвался. - Подожди, ну хоть минутку подожди.
И вновь она почувствовала его неуемную страсть.
- Нет-нет, мне и так бегом придется бежать. - Конни даже слегка испугалась.
- Понимаю, - кивнул он, понурился и отпустил ее.
Она уже на ходу вдруг задержалась на мгновенье и обернулась. - Поцелуй меня.
Во тьме его было уже не различить, она лишь почувствовала, как его губы коснулись левого глаза.