Все совершалось в определенной последовательности, все было расписано по минутам. Честность слуги блюли не менее строго, чем чистоту.
И все же за таким бездумно-бездушным распорядком виделась Конни анархия.
Ибо только теплом и лаской можно связать воедино и наполнить смыслом все эти ритуалы.
А пока что дом жил уныло и безотрадно, словно забытая улица.
Могла ли Конни что-либо изменить?
Нет, пожалуй, лучше ничего не трогать. Так она и поступила.
Изредка наведывалась сестра Клиффорда; на ее худощавом породистом лице всякий раз запечатлевалось нескрываемое ликование: в доме все по-прежнему!
Нет, вовек она не простит Конни, ведь та порушила ее духовный союз с братом.
Эмма первой привозила и только что вышедшие в свет рассказы Клиффорда. Несомненно, это новое слово в литературе, и принадлежит оно роду Чаттерли - единственное мерило ценности для Эммы.
Все мыслители и писатели прошлого не в счет.
Ценится в мире только новое, а новое - это книги Чаттерли, столь доверительные и интимные.
Заезжал в Рагби и отец Конни. Разговаривая с дочерью с глазу на глаз, он так отозвался о рассказах Клиффорда: "Пишет умно, да только копнешь, а внутри пусто. Бабочки-однодневки его рассказы!"
Конни глядела на отца - дородного шотландского дворянина, обратившего всю жизнь лишь себе на пользу, - и ее большие, еще по-детски изумленные голубые глаза затуманивались.
"Внутри пусто!"
Что он хотел сказать? Что значит "пусто"?
Ведь критики расхваливают Клиффорда, он уже стал известным, книги его стали доходными. Так что же хотел сказать отец, назвав мужнины рассказы "пустыми"?
Какой содержательности им не хватает?
Конни, как и все молодые, считала: все самое-самое происходит сию минуту.
А минуты, увы, быстротечны, и они подчас не являют непрерывную цепочку.
На второй год в Рагби, зимой, отец спросил у нее: - Надеюсь, Конни, ты не поплывешь по течению и не останешься demi-vierge?
- Demi-vierge? - нерешительно переспросила та. - А почему бы, собственно, и нет?
- Да ради Бога, если тебя такое положение устраивает, - спешно пошел на попятный отец.
А оставшись наедине с Клиффордом, сказал по сути то же самое. - По-моему, Конни не очень-то на пользу быть demi-vierge.
- То есть и не женщиной, и не девушкой? - уточнил Клиффорд, переведя с французского.
Ненадолго он задумался, густо покраснел - упрек задел за живое.
- И в каком же смысле ей это не на пользу? - сухо спросил он.
- Ну, она с лица и с тела спала, одни мослы торчат.
Ее это отнюдь не красит.
Воблой сушеной она отродясь не была, всегда ладненькая: круглобокая, как форель у нас в Шотландии.
- Одним словом, со всех сторон хороша, - подхватил Клиффорд.
Потом он хотел поговорить с Конни о ее двойственном положении... каково ей оставаться девушкой при живом муже.
Но так и не набрался храбрости.
Близкое, доверительное отношение к супруге порой словно натыкалось на преграду.
Душой и мыслями они были едины, телом - просто не существовали друг для друга и избегали любого напоминания об этом, боялись, как преступники - улик.
Впрочем, Конни догадалась, что у отца был какой-то разговор с Клиффорд ом и чем-то Клиффорд крепко озабочен.
Она знала, что его не беспокоит - demi-vierge она или demi-monde [дама полусвета (фр.)] - лишь бы сам он ничего не ведал и никто б не указал.
Чего глаз не видит, о том душа не болит, того просто не существует.
Почти два года жили в Рагби Конни и Клиффорд, и тусклую жизнь их целиком поглощала Клиффордова работа.
В этом интересы супругов никогда не расходились.
Они обсуждали каждый поворот сюжета, спорили, в муках рождая рассказ, и обоим казалось, что их герои и впрямь живут, дышат... но в безвоздушном пространстве.
Так же в пустоте протекала и жизнь супругов.
Остального просто не существовало.
Усадьба, слуги - все казалось бесплотным и ненастоящим.
Конни ходила гулять и в парк, и в лес сразу за парком: лес дарил ей уединение и тайну. Осенью она ворошила палую листву, весной - собирала первоцветы.
Словно один бесконечный сон, похожий на жизнь.
Порой она видела себя будто в зеркале: вот она, Конни, ворошит листву, а вот женщина (она напоминает героиню какого-то рассказа) собирает первоцветы. И цветы - лишь тени воспоминаний, отзвуки чьих-то слов. И она сама, и все вокруг - бесплотны.
И некому протянуть руку, не с кем обмолвиться словом.
Все, что у нее есть, - это жизнь с Клиффордом, плетение нескончаемых словесных кружев с тончайшим орнаментом подсознательного, хотя и говорит ее отец, что рассказы пустые, "бабочки-однодневки".
А почему, собственно, должны они полниться чем-то? Почему должны жить вечно?
Довольно для каждого для своей заботы [Евангелие от Матфея, 6:34], как довольно для каждого мига не правдивого изображения, а правдивой иллюзии.