Он не отпустил Конни после ужина, а ей так хотелось побыть одной.
Но она лишь пытливо взглянула на мужа и подчинилась.
- Чего бы тебе хотелось? - натянуто спросил он. - Поиграть в карты? Или чтобы я почитал вслух? Или еще чего-нибудь?
- Вслух почитай.
- Что хочешь: стихи или прозу?
Может, пьесу?
- Почитай из Расина, - попросила Конни.
Когда-то это было его коньком, он читал Расина с истинно французским шиком, сейчас же блеску поубавилось, он это чувствовал и досадовал. С куда большим удовольствием он послушал бы радио.
А Конни шила крохотное шелковое платьице - из своего старого желтого - для дочки миссис Флинт.
Она успела выкроить его еще до ужина и сейчас, не слушая громогласного чтеца, безмолвно сидела, а в душе ее разливалось тихое благоговение. Изредка его нарушали редкие всполохи страсти - точно отголоски малинового звона.
Клиффорд что-то спросил ее о Расине, и смысл едва не упорхнул от нее вслед за словами.
- О да!
Конечно! - кивнула она и посмотрела мужу в лицо. - Это и впрямь великолепно!
И снова его пронзил страх перед этим горящим взором ярко-синих глаз, перед этим внешним тихим спокойствием жены. Никогда не видел он жену такой.
Теперешняя Конни буквально завораживала, не было сил противиться ее чарам, ее колдовской аромат одурманил и сковал Клиффорда.
Он продолжал читать (а что еще ему оставалось!), гнусавя и грассируя, а ей казалось, что это ветер гудит в дымоходах.
Ни одного слова из Расина она так и не поняла.
Тихое благоговение поглотило ее, точно весенний лес, с радостным вздохом тянущий ветви с набухшими почками навстречу солнцу, теплу.
И рядом с ней, в этом лесу мужчина, даже имени которого она не знает. Его несут вперед чудесные сильные ноги, меж ними - чудесная тайна мужского естества.
В каждой клеточке своего тела ощущала Она этого мужчину, в каждой капельке крови - его дитя. Мысль об этом нежила и согревала, как лучи закатного солнца.
Ни рук своих, ни ног, ни глаз не помня. Ни золота волос...
Она - дубрава, темная и густая, и на каждой ветке бесшумно лопаются тысячи и тысячи почек.
И в сплетенье ветвей, что суть ее тело, притихли, заснули до поры птицы желания.
А Клиффорд все читал, булькали и рокотали непривычные звуки.
До чего ж он чудной!
До чего ж он чудной: склонился над книгой, хищник, но образован и культурен; инвалид, но широк в плечах.
Какое странное существо! Все словно у ястреба, подчинено сильной, несгибаемой воле. Но ни искорки тепла: ни единой искорки!
Он из тех грядущих страшилищ, у которых вместо души лишь тугая пружина воли, холодной и хищной.
Конни стало страшно, она даже поежилась.
Но в конце концов лучик жизни, слабый, но такой теплый, пересилил страх в душе: Клиффорд и не догадывается пока, что к чему.
Чтение оборвалось.
Конни испуганно вздрогнула, подняла голову и испугалась пуще прежнего: Клиффорд неотрывно смотрел на нее; в белесых глазах затаилось что-то жуткое и ненавидящее.
- Спасибо тебе большое!
Ты прекрасно читаешь Расина, - тихо проговорила она.
- А ты почти так же прекрасно слушаешь, - безжалостно укорил он и, помолчав, спросил. - А что это ты шьешь?
- Платьице для дочки миссис Флинт.
Он отвернулся.
Ребенок! Все мысли у нее только о ребенке! Одержимая!
- Ну что ж, - значительно произнес он, - каждый находит в Расине то, что ищет.
Чувства упорядоченные, заключенные в красивую форму, значительнее чувств стихийных.
Конни смотрела на него во все глаза, но взгляд был отсутствующий, он что-то скрывал. - Ты, безусловно, прав, - только и сказала она.
- Современный мир лишь опошлил чувства, выпустив их за определенные рамки.
Во все времена существовали ограничения, их-то нам сейчас и не хватает.
- Верно, - кивнула Конни, думая о самом Клиффорде. Как зачарованно слушает он радио, и у диктора чувств не больше, чем у истукана, - люди только притворяются, на самом же деле ничего-то они не чувствуют. Одни лишь выдумки.
Он, видно, изрядно устал.
Вечернее бдение над книгой так утомительно.
С большим бы удовольствием он полистал работы по рудничному делу, или поболтал бы с управляющим, или послушал бы радио.
Вошла миссис Болтон, принесла два бокала молока с солодом: Клиффорду - чтобы лучше спал, Конни - чтобы избавиться от худобы.
Таково было ее нововведение.
Конни выпила молока, слава Богу, можно теперь уйти. Хорошо, что не приходится ей укладывать Клиффорда в постель.