Она поставила мужнин пустой стакан на поднос, взяла его и пошла к двери.
- Спокойной ночи, Клиффорд! Приятных снов! Расин навевает сладкие грезы. Спокойной ночи!
И ушла. Ушла, даже не поцеловав мужа на ночь! Клиффорд с холодной яростью поглядел ей вслед. Вот как!
Даже не поцеловала! А он читал ей вслух весь вечер!
Как она жестокосердна!
Пусть поцелуй - лишь дань обычаю, однако на таких обычаях стоит жизнь.
Просто большевичка какая-то! Прирожденная большевичка!
С холодной злобой смотрел он на дверь, за которой скрылась жена. Он злобился!
А потом, как всегда под вечер, нахлынул страх.
Казалось, Клиффорд был соткан из одних нервов. Однако днем его поглощала работа, и он полнился силой; потом - покоем, ибо все внимание поглощал радиоприемник. А к концу дня подкрадывались тревога и страх - словно под ногами разверзалась бездонная пропасть, вселенская пустота. И он пугался.
Конни могла бы прогнать эти страхи, если б только захотела. Но ясно, что она не хочет, не хочет!
Черствая и холодная, равнодушная ко всему, что бы он для, нее ни делал. Жизнь положил ради нее, но ее каменное сердце не дрогнуло.
Ей бы только вершить свою волю. "Любит госпожа по-своему повернуть".
И теперь вот все мысли у нее только о ребенке. Чтоб непременно и всецело был ее и только ее, чтобы он, Клиффорд, к нему никакого касательства не имел!
Клиффорд отличался крепким здоровьем (если не считать его увечности): румяный, широкоплечий, широкогрудый, сильный, что называется, в теле. И все же он боялся умереть, маячила перед ним бездонная пропасть, куда канут все его силы. Порой, обессилев и притомившись, он чувствовал себя мертвецом, истинно - мертвецом.
И престранный взгляд появлялся у него в чуть навыкате голубых глазах. Хитрый, с жесточинкой, холодный. И в то же время до бесстыдства дерзкий.
Трудно объяснить эту дерзость во взгляде: вот, дескать, я живу, живу вопреки всем законам жизни, я восстал против этих законов и победил. "Не познать тайн воли человеческой, Она и против ангелов восстает..."
Он страшился ночей - сон бежал прочь.
Виделось ему, как со всех сторон надвигается, пожирает его пустота - страшно!
Страшно и то, что он все видит, ощущает - и не живет, ночь оставляла ему сознание, но крала жизнь.
Правда, теперь он в любую минуту может позвонить в колокольчик и придет миссис Болтон, а с ней - великое утешение.
Она являлась в халате, с распущенной по спине косой - проглядывало в ней что-то девичье, хотя в темно-русой косе уже заметны серебряные нити.
Сиделка заваривала Клиффорду либо кофе, либо ромашковый чай, играла с ним в шахматы или в карты.
Подобно многим женщинам, она была великая умелица, все-то у нее выходило хорошо, даже в шахматы она удивительнейшим образом научилась играть сносно и достойно сопротивлялась даже тогда, когда у нее уже слипались глаза.
Так и сидели они в ночной тиши, связанные узами крепче любовных, - точнее, сидела она, а он лежал в постели - и при скудном свете настольной лампы играли, играли друг с другом, она - отгоняя сон, он - страх. Время от времени они выпивали по чашке кофе с печеньем - и все молча, не нарушая ночной тиши, без слов понимая, что нужны друг другу.
В ту ночь миссис Болтон гадала, кто же у леди Чаттерли в любовниках.
Еще она вспомнила своего Теда, давным-давно нет его на белом свете, а для нее он все как живой.
И вместе с воспоминаниями в душе поднимался стародавний ропот; она роптала на жизнь, на людей, по чьей хозяйской воле погиб муж.
Конечно, они не помышляли убить его, но в чувствах своих она все равно считала их убийцами.
А потому в самых потаенных уголках души она во всем разуверилась, и порядки для нее больше не существовали.
Полудремотные воспоминания о Теде и мысли о неизвестном любовнике леди Чаттерли слились воедино, и она вдруг прониклась чувствами этой женщины к сэру Клиффорду, ко всему, что он представляет, чувствами недобрыми и бунтливыми.
И в то же время она играет с ним в карты, даже на ставку в шесть пенсов.
И ей льстило: как же, она за одним столом с дворянином, и неважно, что проигрывает ему.
В карты оба играли азартно.
Клиффорд забывал о своих страхах.
Выигрывал обычно он.
И сегодня ночью ему везло.
Значит, заиграется до зари.
К счастью, светать стало рано, часов около пяти.
Конни в то время крепко спала.
А вот егерю не спалось.
Он запер клетки, обошел лес, вернулся домой, поужинал.
Но спать не лег, а присел у камина и задумался.
Вспоминал он свое детство в Тивершолле, недолгое - лет шесть - супружество.
О жене он всегда вспоминал с обидой.
Она представлялась ему грубой, жестокой.
Правда, он не видел ее с весны 1915 года, когда ушел в армию.
А она осталась и поныне живет рядом, в трех милях, и характер сделался еще сквернее.
Дай Бог, чтоб больше никогда ее не видеть.
Вспомнились ему и армейские годы.