У Клиффорда водились друзья, вернее сказать, знакомцы. Иногда он приглашал их в Рагби.
Люд бывал самый разный: и критики, и писатели, но каждый усердно подпевал в хоре славословий хозяйским рассказам.
Им льстило приглашение в Рагби, вот они и старались.
Конни все это отлично понимала, но не противилась.
Подумаешь - мелькают в зеркале тени.
Ну и что из того?
Она радушно принимала гостей, в основном мужчин.
Она радушно принимала и редких мужниных родичей - дворян.
И те, и другие, видя милую, румяную, голубоглазую простушку с тихим голосом (чуть ли не конопатую!), полагали ее несовременной - сегодня такие крутые, вальяжные бедра не в почете.
Сегодня и впрямь в моде "воблы сушеные", девушки с мальчишескими фигурами, плоскогрудые и узкобедрые.
А Конни слишком уж женственна для современной красавицы.
Разумеется, гости - мужчины, в основном немолодые, - относились к ней распрекрасно.
Она же, зная, как уязвит Клиффорда даже малейший намек на флирт, не принимала никаких знаков внимания.
Держалась спокойно и чуть отстраненно, намеренно отгораживаясь от какого-либо общения.
Клиффорд в такие минуты гордился собой несказанно.
И родные его, в общем-то, привечали Конни.
Возможно потому, что не боялись ее. Но раз не боялись, значит, и не уважали.
И с родней мужа у Конни не складывалось никаких отношений.
Пусть говорят ей любезности, пусть едва скрывают снисходительное высокомерие - опасаться ее не стоит, так что острый булат их злословия может почивать в ножнах.
Ведь Конни, по сути дела, отстояла от них далеко-далеко.
Время шло, что-то происходило вокруг, но для Конни ничего не менялось, она так замечательно самоустранилась от всего окружающего мира.
Жили они с Клиффордом среди литературных замыслов.
Скучать Конни не доводилось: в доме почти всегда были гости.
Тик-так, тик-так, тикали дни и недели, только они явно спешили...
3
Конни стала замечать, как в душе все растет и растет беспокойство, оно заполняло пустоту, завладевало ее разумом и телом.
Вдруг, вопреки желанию, начинали дергаться руки и ноги. Или словно током било в спину, и Конни вытягивалась в струнку, хотя ей хотелось развалиться в кресле.
Или начинало щекотать где-то во чреве, и нет никакого спасения, разве что прыгнуть в реку или озеро и уплыть от щекотливой дрожи прочь. Наваждение!
Или вдруг отчаянно заколотится сердце - ни с того ни с сего. Конни еще больше похудела и осунулась. Наваждение!
Вдруг вскочит и бросится по парку - прочь от Клиффорда, - упадет ничком в зарослях папоротника.
Только бы подальше от дома, подальше ото всех. В лесу обретала она и приют и уединение.
Впрочем, приют ли? Ведь и с ним ничто ее не связывало: скорее, в лесу ей удавалось спрятаться от всех и вся.
А к истинной душе леса, если вообще о ней уместно говорить, Конни так и не прикоснулась.
Она смутно чувствовала: в ней зреет какой-то разлад.
Она смутно понимала: жизнь, люди - точно за стеклянной стеной. Не проникают сквозь нее живительные силы!
Рядом лишь Клиффорд и его книги - бесплотные миражи, то есть - пустота.
Куда ни кинь - лишь пустота.
Конни это чувствовала и понимала, но смутно. Что же делать?
Стену лбом не прошибешь.
Снова намекал отец: - А что б тебе ухажера завести, а?
Познала б все радости жизни.
В ту зиму на несколько дней в Рагби заезжал Микаэлис, молодой ирландец-драматург, сколотивший состояние в Америке.
Некогда его с восторгом принимали в лучших домах Лондона. Как же! Ведь его пьесы о них, аристократах.
Со временем в лучших домах поняли, что их просто-напросто высмеял дублинский мальчишка из самых что ни на есть низов общества.
И его возненавидели. В разговоре его имя стало олицетворять хамство и ограниченность.
Вдруг выяснилось, что настроения у него - антианглийские. Для некогда поднявших его на щит аристократов это было самым страшным преступлением.
Итак, высшее общество морально казнило Микаэлиса и выбросило труп на помойку.
Сам же драматург преспокойно жил в престижнейшем районе Лондона, одевался как истинный джентльмен (не запретишь ведь лучшим портным шить и для подонков, если те хорошо платят).
Приглашение от Клиффорда Микаэлис получил в самый неблагоприятный момент за все тридцать лет жизни.
Причем Клиффорд послал приглашение, не колеблясь!