Он не любил подчиняться; я даже скажу, он мало с кем и дружбу водил.
С норовом был. Не любил кланяться. Это его и сгубило.
Не очень он и берегся.
Шахта во всем виновата.
Ему никак нельзя было там работать.
Отец отвел его в шахту - он еще был мальчишкой. А уж как перевалит за двадцать, уйти трудновато. Куда уйдешь-то?
- А он говорил, что ненавидит шахту?
- Нет, никогда не говорил.
Чтобы он сказал "ненавижу"? Нет, не припомню.
Только, бывало, сморщится.
Он ничего не боялся, как-то не думал о плохом. Знаете, как весело шли на войну первые новобранцы? И сразу все полегли там. Вот и он был такой же.
А вообще-то он парень был с головой.
Только не берегся.
Я ему сколько говорила:
"Никого не жалеешь, ни себя, ни других".
А он жалел.
Помню, как он сидел рядом со мной - я тогда первенького рожала. Молчит и такими глазами смотрит, точно это не он, а сама судьба на меня глаза вытаращила.
Тяжело мне пришлось, и я же еще его и успокаивала.
"Ничего, - говорю, - все обойдется".
А он как зыркнет на меня и улыбнется, так-то странно... И все молчал.
Только потом, думаю, ему уже никогда не было со мной хорошо... ночью, в постели. Я ему, бывало, говорю: "Да что это с тобой!" Даже сержусь, а он молчит... Не хотел, что ли, или не мог.
Боялся, вдруг буду опять рожать.
Я на его мать сердилась - зачем пустила его ко мне.
Нельзя было пускать.
Мужчине что вошло в ум, то и засело. Хоть караул кричи.
- Это так на него повлияло? - изумилась Конни.
- Да. Не мог он взять в толк, что все это от природы - боль и все такое.
Это-то и отравляло ему удовольствие.
Я ему говорю, раз я не боюсь, так тебе-то чего бояться.
А он мне - неладно все это.
- Он, наверное, был очень чувствительный, - заметила Конни.
- Вот-вот, чувствительный.
С мужчинами всегда так, больно чувствительны, где не надо.
И я думаю, хотя он сам и не сознавал, он эту шахту ненавидел, ненавидел, и все.
Когда он лежал в гробу, у него было такое лицо... Как будто он наконец-то освободился.
Парень он был видный, красивый.
У меня сердце так и разрывалось. Лежит такой спокойный, такой светлый, как будто рад, что умер.
Он разбил мне сердце.
А виновата во всем шахта.
Несколько все еще горьких слезинок скатились по ее щекам. А Конни просто облилась слезами.
День был такой теплый, пахло свежей землей, желтой сурепкой; весь сад набух бутонами, впитывая потоки солнечного света.
- Как же вы это пережили? - сказала Конни.
- Сама не знаю. Сначала я даже не очень и поняла, какая беда стряслась.
И только все повторяла: "Мальчик мой, как ты мог уйти от меня". И не плакала. У меня было такое чувство, что это понарошке, что он вот-вот вернется.
- А у него когда-нибудь было в мыслях уйти от вас?
- Конечно нет, ваша милость.
Это я так, по глупости говорила.
И все ждала, ждала его.
Особенно по ночам.
Проснусь и тоскую, ну почему, почему его нету рядом, в постели. Это не я сама, это мои чувства не верили, что его никогда уже не будет со мной.