Мое тело ждало его: вот придет он и ляжет под бочок. И мы опять будем вместе.
Умирала, так хотела почувствовать его тепло.
А он все не шел. Я ждала его сто, тысячу ночей, много лет. Пока вдруг не поняла, никогда его со мной не будет, никогда.
- Вам не хватало его близости? - спросила Конни.
- Да, ваша милость, вот именно. Его близости.
И сколько я жива, я никогда не смирюсь с этим.
И если есть Бог, мы встретимся с ним на небе. И тогда опять ляжем вместе в обнимку.
Конни со страхом посмотрела на все еще красивое, искаженное горем лицо.
Еще одна страдалица в Тивершолле.
"Опять ляжем вместе в обнимку".
Да, любовных уз без крови не порвать.
- Не приведи Бог, чтобы мужчина вошел тебе в кровь и плоть, - сказала она. - Ах, ваша милость.
Это и есть самое страшное.
Я думаю иногда, люди хотели, чтобы его убило. Шахта хотела.
Если бы не шахта, если бы не они, нас бы ничто никогда не разлучило. Если мужчина и женщина любят друг друга, все-все стремится их разлучить, все против.
- Если любовь настоящая.
- Да, ваша милость.
В мире столько жестокосердных людей.
Он уйдет утром на шахту, а я думаю: нельзя, нельзя ему туда ходить.
А чем бы еще он мог зарабатывать? Чем?
В последних словах миссис Болтон Конни уловила до сих пор тлевшую ненависть.
- Неужели близость с мужчиной помнится так долго? - вдруг спросила Конни. - Прошло столько лет, а для вас это было как вчера.
- Да, ваша милость. А что еще помнить-то?
Дети подрастут, и до свидания.
А муж, муж - он твой, навсегда. Но люди и память о нем хотели бы убить во мне.
Даже собственные дети. Да что тут сказать!
Может, когда-нибудь мы с ним и расстались бы. Но чувства - с ними ничего не поделаешь.
Уж лучше совсем бы не знать любви.
Да только гляжу я на этих бедняжек, не знавших мужниной ласки, такие они несчастные, обделенные, как бы ни наряжались, как бы ни задирали носа.
Нет уж, моя судьба все-таки лучше.
А людей я не очень-то уважаю. Нет, не очень.
12
Конни пошла в лес сразу после второго завтрака.
День был поистине прекрасен, в траве пестрели солнечные головки одуванчиков, белые, как снег, маргаритки.
Орешник стоял окутанный зеленым кружевом мелких жатых листочков, прошитый сухими прошлогодними сережками.
Росли, теснясь, вверх и вширь ярко-желтые бальзамины. И примулы, невидные, застенчивые примулы, уже цвели тяжелыми розоватыми гроздьями.
Сочно-зеленый ковер гиацинтов ощетинился бледными пиками бутонов; там и здесь раскрывал свои коробочки водосбор; верховая тропа вспенилась незабудками; под кустами белеют хрупкие скорлупки яиц - только что покинутых птенцами.
На кустах, на деревьях - набухшие бутоны, всюду опять занималась жизнь.
Егеря не было в охотничьей сторожке.
Все было исполнено миром, в загоне бегали крепкие коричневые цыплята.
Конни очень хотелось повидать его, и она свернула на тропинку, ведущую к его дому.
Дом стоял на опушке леса, залитый солнцем.
Двери распахнуты настежь, по обе стороны цветут пучки махровых нарциссов; вдоль дорожки, слева и справа розовые и красные маргаритки.
Залаяла собака, и навстречу выбежала Флосси.
Дверь распахнута настежь! Значит, он дома.
Солнце ярко освещало сквозь дверь красный кирпичный пол.
Подойдя ближе, она увидела Меллорса в окно: он сидел за столом в легкой рубашке и ел.
Собака тявкнула раз-другой и слабо завиляла хвостом.
Он встал, подошел к двери, вытирая рот красным платком и дожевывая кусок.
- Можно войти? - спросила она.