- Входите.
Половина комнаты была залита солнцем, пахло бараньей отбивной, зажаренной в духовке; духовка все еще стояла на выступе очага, рядом на листке бумаги - сковородка. В очаге потрескивает небольшой огонь, решетка опущена: чайник на ней уже завел свою песенку.
На столе - тарелка с картошкой и остатками отбивной, хлеб в плетеной хлебнице, соль, синий кувшин с пивом.
Вместо скатерти - белая клеенка. Егерь встал, лицо его было в тени, солнце в дальний угол не доставало.
- Вы опоздали с завтраком, - сказала она. - Садитесь и ешьте!
Она села на простой стул у двери на самое солнце.
- Я ездил в Атуэйт, - сказал он и тоже сел, но к еде не притронулся.
- Пожалуйста, ешьте, - сказала она.
Он не шевельнулся.
- Кушать будете? - спросил он. - Может, чашку, чая? Чайник кипит, - привстал он со стула.
- Сидите, я сама налью, - сказала Конни, поднявшись.
Вид у него был невеселый, она явно мешала ему.
- Заварной чайник и чашки там, - указал он на старый угловой буфетик, - а чай на каминной доске над вами.
Она взяла черного цвета чайник, сняла с полки жестяную банку с чаем, ополоснула чайник кипятком и секунду помешкала, не зная, куда выплеснуть воду.
- Вылейте за дверь, - сказал он, видя ее нерешительность. - Вода чистая.
Подойдя к двери, Конни выплеснула воду на дорожку.
Как здесь было славно, покойно, настоящий лесной край.
Дубы опушились охряными листочками; красные маргаритки - точно красные бархатные пуговицы, рассыпанные на зеленом ковре.
Она глянула на сточенный временем каменный порог - теперь его мало кто переступает.
- Как здесь хорошо! - сказала она. - Так красиво и тихо. Все полно и покоя и жизни.
Он наконец принялся за еду, но ел медленно, безо всякой охоты: Конни чувствовала, он выбит из колеи.
Она молча заварила чай и поставила чайник на боковую полочку в очаге, как делают местные хозяйки.
Он отодвинул тарелку и пошел в глубь дома. Послышался звук защелки, скоро он вернулся, неся масло и тарелку с сыром.
Конни поставила на стол две чашки - их и было всего две. - А вы выпьете чашку чая?
- С вашего позволения.
Сахар в буфете, и сливки там же. Молоко в кладовке.
- Можно я уберу вашу тарелку? - спросила Конни.
- Как хотите, - сказал он, глянув на нее с легкой усмешкой, медленно жуя хлеб с сыром.
Конни пошла в моечную, куда воду подавал насос.
Дверь слева вела, очевидно, в кладовую.
Открыв задвижку, она улыбнулась: вот что он называет кладовкой - длинный, узкий, побеленный внутри шкаф.
Но там все-таки умещались бочка пива, посуда и кое-какая еда.
Конни отлила немного молока из желтого кувшина и вернулась в комнату.
- Где вы берете молоко? - спросила она.
- У Флинтов. Они оставляют для меня в конце парка бутылку. Там, где мы встретились в прошлый раз.
Но он явно был выбит из колеи.
Конни разлила чай и взяла из буфета молочник со сливками.
- Мне без молока, - сказал он; и в тот же миг насторожился, взглянув на дверь, ему послышался снаружи какой-то шорох.
- По мне, лучше бы затворить дверь.
- Может, не надо? Вряд ли кто-нибудь придет.
- Шанс один из тысячи, но ручаться все же нельзя.
- Ну и пусть, - сказала она. - Мы ведь только пьем чай.
А где ложки?
Он протянул руку, выдвинул ящик в столе.
Конни села за стол в конус льющегося из двери света.
- Флосси! - позвал он собаку, лежавшую на нижней ступеньке. - Ступай, послушай! - приказал он, подняв вверх палец. "Послушай" прозвучало очень выразительно.
И Флосси потрусила на разведку.
- Вы чем-то расстроены сегодня? - спросила Конни.
Он метнул в ее сторону взгляд своих синих глаз и в упор посмотрел ей в лицо.
- Расстроен? Просто досада берет.