- Выгоняю. Не выгонишь, сами не пойдут.
Им холод нипочем, у несушек, вишь, одно на уме - как бы чего с птенцами не приключилось.
Бедняжки куры, вот он, инстинкт продолжения рода. Слепая материнская привязанность! И ведь им все равно, чьи яйца высиживать.
Конни поглядела на них с жалостью.
Оба беспомощно молчали.
- Пойдем, что ли, в сторожку, - сказал он наконец.
- А вы этого хотите? - спросила она неуверенно.
- Ну так что, идем, нет?
И она пошла с ним.
Он затворил дверь, и стало совсем темно; как в те разы засветил несильно фонарь.
- У вас ничего нет под платьем? - спросил он.
- Ничего.
- Ну, так и я буду нагишом.
Он постелил одеяла, одно оставил сбоку, чтобы накрыться.
Конни сняла шляпу, тряхнула волосами.
Он сел, разулся, снял носки, стянул вельветовые брюки.
- Ложитесь! - велел он, стоя в одной рубахе.
Она молча повиновалась, он лег рядом и натянул на обоих одеяло.
- Ну вот, - проговорил он.
Закатал вверх ее платье до самой груди и стал нежно целовать соски, лаская их губами.
- Вот славно-то! - сказал он, потеревшись щекой о ее теплый живот.
Конни тоже обняла его; но ей вдруг стало страшно; она испугалась его гладкого, худого тела, которое оказалось таким сильным и яростным.
Все внутри у нее сжалось от страха.
- Славно-то как! - повторил он, вздохнув. От этих слов что-то в ней дрогнуло, ум в сопротивлении напрягся, ей неприятна была близость чужого тела, стремительность его движений.
И страсть на этот раз не проснулась в ней. Ее руки безучастно обнимали его размеренно движущееся тело, она отвечала ему против воли: ей казалось, у нее открылся третий глаз и отрешенно следит за происходящим: его прыгающие бедра казались ей смешными, убыстряющиеся толчки - просто фарсом. Подскоки ягодиц, сокращение бедного маленького влажного пениса - и это любовь!
В конце концов нынешнее поколение право, чувствуя презрение к этому спектаклю.
Поэты говорят, и с ними нельзя не согласиться, что Бог, создавший человека, обладал, по-видимому, несколько странным, если не сказать злобным, чувством юмора. Наделив человека разумом, он безысходно навязал ему эту смешную позу, вселил слепую, неуправляемую тягу к участию в этом спектакле.
Даже Мопассан назвал его "унизительным".
Мужчина презирает половой акт, а обойтись без него не может.
Холодный, насмешливый, непостижимый женский ум оценивал происходящее со стороны; и хотя она лежала податливо, ее так и подмывало рвануться и сбросить с себя мужчину, освободиться от его жестких объятий, от этой абсурдной пляски его бедер, ягодиц.
Его тело представлялось ей глупым, непристойным, отталкивающим в своей незавершенности.
Ведь нет сомнения, что дальнейшая эволюция отменит этот спектакль.
Тем не менее, когда все скоро кончилось и Он лежал, замерев, очень далекий, канувший за пределы ее разумения, сердце ее заныло.
Он уходил от нее, отступал, как отливная волна, кинувшая на берег ненужный ей камешек.
Рыдание вдруг сотрясло ее, и он очнулся.
- Ты чего? - сказал он. - Ну, не сладилось в этот раз, бывает. Значит, он понял!
Рыдания ее стали безудержны. - Чего убиваться-то! - продолжал он. - Раз на раз не приходится. - Я... я не могу тебя любить, - захлебывалась она слезами.
- Ну и ладно. Реветь-то чего! Никто тебя не понуждает любить.
Он все еще держал руку на ее груди.
Конни не сразу разомкнула руки.
Его слова не утешили ее: она плакала навзрыд.
- Ну, ну, - говорил он.
- Вишь как бывает: то густо, то пусто.
- Я хочу... хочу тебя любить, - причитала сквозь слезы Конни. - Но почему-то не могу.
Все мне кажется таким ужасным.
Он засмеялся, удивленно и с оттенком горечи.
- Чего ужасно-то? Кажется - перекрестись.
Эка невидаль - не любишь.
А коли не любишь, неволить себя - грех.
Да только ведь орех с червоточиной - один на сотню.