Великая тайна!
Начало начал всего, девственный источник прекрасного... Она прижалась к нему, шумно вздохнув, и в этом вздохе слились изумление, благоговейный восторг, граничащий с ужасом.
Он молча притянул ее к себе, все это время он так и не сказал ни слова.
Она прижималась к нему все плотнее, стараясь быть как можно ближе к этому чуду.
И вот опять полный, непостижимый покой точно подернуло рябью: медленно, угрожающе заворочался фаллос.
И сердце ее объял священный трепет.
Близость на этот раз была нежной и переливчатой, ускользающей от восприятия.
Все ее существо трепетало живым, неуправляемым трепетом плазмы.
Она не понимала, что происходит. Не помнила, что с ней было. Она знала одно - ничего сладостнее она никогда прежде не испытывала.
И уже после всего на нее снизошел полный, блаженный покой отрешенности, и она пребывала в нем Бог весть сколько времени.
Он все еще был с ней, погруженный, как и она, в океан молчания. И на поверхность не вырвалось ни одного слова.
Когда внешний мир стал проступать в сознании, Конни прошептала: "Любовь моя! Любовь!"
Он молча прижал ее к себе, она свернулсь калачиком у него на груди, упиваясь совершенной гармонией...
Молчание его начинало тревожить.
Его руки Ласкали ее, как лепестки цветка, такие покойные и такие странные. - Ты где? - шептала она ему.
- Где? Ну скажи что-нибудь! Хоть словечко!
- Моя девонька, - он нежно поцеловал ее.
Но она как не слышала, не понимала, где он.
Его молчание, казалось, отчуждает его.
- Ты ведь любишь меня? - спросила она.
- Ты это знаешь, миленькая. - А ты все равно скажи.
- Люблю. Ты ведь чувствуешь это. - Он едва шевелил губами, но говорил твердо и с нежностью.
Она еще теснее прижалась к нему.
Он был скуп на слова, а ей хотелось, чтобы он снова и снова повторял, что любит.
- Ты меня любишь, да, любишь! - истово прошептала она.
Он опять стал поглаживать ее, как гладил бы цветок. В ладонях теперь уже не было ни искорки страсти, а только бережное любование.
А ей хотелось слышать уверения в любви.
- Скажи, что всегда будешь меня любить, - требовала она.
- У-гу, - промычал он отрешенно.
И она поняла, что ее настойчивость только отдаляет его от нее.
- Тебе, наверное, пора идти, - сказал он наконец.
- Нет, нет, - запротестовала она.
Но он уже краем уха прислушивался к звукам наружного мира.
- Начинает темнеть, - беспокоился он.
И она уловила в этом голосе нотки отрезвления.
Она поцеловала его, по-женски печалясь, что час ее миновал.
Он встал, подкрутил ярче фонарь и начал быстро одеваться.
Он стоял над ней, застегивая брюки, глядя на нее вниз темными, расширенными глазами, лицо слегка порозовело, волосы растрепались - и такой он был естественный, спокойный, уютный в неярком свете фонаря, такой красивый, не найти слов.
И ей опять захотелось крепко прижаться к нему, обнять; в его красивом лице она подметила полусонную отдаленность и опять чуть не расплакалась - так бы схватить его и никуда не пускать.
Нет, этого никогда не будет, не может быть.
Она все не вставала, нежно белел округлый холмик ее бедра. Он не знал, о чем она думает, но и он любовался ею - живым, ласковым, удивительным созданием, которое принадлежало ему.
- Я люблю тебя, потому что ты моя баба, - сказал он.
- Я тебе нравлюсь? - У Конни забилось сердце.
- Ты моя баба, этим сказано все. Я люблю тебя, потому что сегодня ты вся совсем отдалась мне.
Он нагнулся, поцеловал ее и натянул на нее одеяло.
- Ты никогда от меня не уйдешь? - спросила она.
- Чего спрашивать-то?
- Но ты теперь веришь, что я тебя люблю?
- Сейчас ты любишь. Но ведь у тебя и в мыслях не было, что полюбишь.
Чего о будущем-то гадать. Начнешь думать, сомневаться...