- Камень в мой огород? Я могу и обидеться.
Он остановил кресло и взглянул на нее.
- Кто может сейчас позволить себе уклоняться от своих обязанностей? Приведи хоть один пример! Среди дурных правителей, как ты изволила выразиться, таких нет.
- Но я не хочу командовать никаким парадом.
- Это, милая моя, трусость.
Ты - хозяйка, тебе выпал такой жребий. И ты должна нести свою ношу.
Кто дает углекопам все, что составляет смысл и радость жизни: политические свободы, образование, какое бы оно ни было; здоровые санитарные условия, здравоохранение, книги, музыку?
Кто дает им все это? Может, какие-то другие рабочие? Нет.
Все это дали им мы. Те, кто живет в Рагби, Шипли и других таких же поместьях, разбросанных по всей Англии. Дают и будут давать впредь.
Вот в чем наш долг.
Конни слушала, покраснев до корней волос.
- Я бы хотела давать, - сказала она. - Да нельзя.
Все теперь продается, и за все надо платить. Все, что ты сейчас перечислил, Рагби и Шипли продают народу, получая солидные барыши.
Все продается.
Твое сердце не сделало бесплатно ни одного сострадательного удара.
А скажи: кто отнял у людей возможность жить естественной жизнью; кто лишил рудокопов мужественности, доблести, красоты, да просто осанки? Кто, наконец, навязал им это чудовище - промышленное производство?
Кто виноват во всем этом?
- Что же мне теперь делать? - побледнев спросил Клиффорд. - Просить их прийти и грабить меня?
- Почему, ну почему Тивершолл так отвратительно безобразен?
Почему их жизнь так безысходна?
- Они сами построили этот Тивершолл, их никто не неволил.
На их вкус Тивершолл красив и жизнь их прекрасна. Они сами ее создали.
По пословице: всяк сверчок знай свой шесток.
- Но ты ведь принуждаешь их работать на себя.
Их шесток - твоя шахта.
- Никого я не принуждаю. Каждый сам ищет свою кормушку.
- Производство поработило их, жизнь их безнадежна. Так же, впрочем, как и наша, - Конни почти кричала.
- Заблуждаешься.
Все, что ты говоришь, - дань дышащему на ладан романтизму.
Вот ты стоишь здесь, и в твоем лице, во всей фигуре не заметно никакой безнадежности, милая моя женушка. И Клиффорд был прав.
Синие глаза Конни горели, щеки заливал румянец; она была живым воплощением бунтарства, антиподом безнадежности.
Среди травы она заметила только что распустившиеся первоцветы, которые весело топорщили свои ватные головки.
И вдруг подумала, ведь не прав же Клиффорд, ясно, что не прав, так почему она не может вразумительно сказать ему это, объяснить его неправоту?
- Не удивительно, что эти люди не любят тебя, - единственное, что она нашлась сказать.
- Это не так, - возразил он. - И, пожалуйста, не путай понятий. Они не люди в твоем понимании этого слова.
Это вид млекопитающих, которых ты никогда не понимала и не поймешь.
И не надо распространять на других собственные иллюзии.
Простолюдин всегда остается простолюдином.
Рабы Нерона лишь самую малость отличаются от английских шахтеров и рабочих Форда.
Я имею в виду тех древних рабов, что корежились в копях и гнули спины на полях.
Рабы есть рабы, они не меняются от поколения к поколению.
И среди них были и будут отдельные яркие личности.
Но на общей массе это не сказывается.
Народ не становится лучше - вот один из главных постулатов социологии panem et circenses! [хлеба и зрелищ (лат.)] Но только сегодня вместо зрелищ мы дали ему просвещение - вредная подмена.
Беда нашего времени заключается в том, что мы извратили идею зрелищ, отравив народ грамотой.
Конни пугалась, когда Клиффорд заводил речь о народе.
В том, что он говорил, была своя, убийственная логика. Но именно это и удручало.
Заметив, что Конни побледнела и сжала губы, Клиффорд покатил дальше, и оба не сказали больше ни слова, пока кресло не остановилось у калитки, ведущей в лес. Конни открыла калитку.
- И нужны нам сейчас не мечи, а розги.
Народ испокон веков нуждался в жестокой розге правителя и будет нуждаться до конца дней.