Когда говорят, что народ может сам управлять жизнью, это лицемерие и фарс.
- И ты мог бы управлять народом?
- Конечно!
Ни разум, ни воля у меня не изувечены войной. А ноги... Что ж, ноги правителям не так и нужны.
Да, я могу управлять народом в каких-то пределах. У меня нет ни грамма сомнения. Подари мне сына, и он будет править после меня.
- Но он не будет твоим кровным сыном, - проговорила она, запинаясь. - Может статься, он будет принадлежать не твоему классу.
- А мне все равно, кто будет его природный отец, при условии, что им будет физически крепкий мужчина с нормальными умственными способностями.
Отдай мне ребенка от здорового, умственно полноценного мужчины, и я сделаю из него совершенный образчик Чаттерли.
Неважно, кем мы зачаты, важно, куда судьбе заблагорассудится поместить нас.
Поместите любого ребенка среди правящего класса, и он вырастет прекрасным его представителем.
А поместите в простонародную среду, и он вырастет плебеем, продуктом своего класса.
Влияние окружающей среды на ребенка - главнейший фактор воспитания.
- Так, значит, простые люди не составляют особого класса, и не кровь делает аристократа аристократом?
- Отнюдь, дитя мое! Все это романтические бредни.
Аристократия - это судьба.
Так же как и народ.
Индивидуальные свойства не играют роли.
Весь фокус заключается в том, в какой, среде ребенок вырос, сформировалась его личность.
Аристократия - это не отдельные люди, это образ жизни.
И наоборот, образ жизни раба делает его тем, что он есть.
- Значит, такой вещи, как всеобщее равенство, не существует?
- Это как смотреть. Желудок, который требует пищи, есть у всех.
Но ежели взглянуть с другой стороны - я говорю о двух видах деятельности: творческой и исполнительской, - между правящим и подчиненным классом пролегает пропасть.
Эти две социальные функции - диаметрально противоположны.
Но ведь именно они определяют индивидуальные свойства личности.
Конни слушала разглагольствования мужа, не переставая изумляться.
- Может, двинемся дальше? - предложила она.
И Клиффорд опять запустил мотор.
Он высказался, и на него опять нашла странная тупая апатия, которая так действовала ей на нервы.
"Въедем в лес, - решила она, - и я постараюсь больше не спорить".
Впереди, точно по дну ущелья, бежала верховая тропа, зажатая с двух сторон сплошным орешником, над которым высились голые еще, серые кроны деревьев.
Кресло, отдуваясь, въехало в море белопенных незабудок, светлеющих в тени кустов.
Клиффорд старался держаться середины, где незабудки были кем-то уже примяты. И все-таки позади оставался проложенный в цветах след.
Идя за креслом, Конни видела, как колеса, подпрыгивая на неровностях, давили голубые пики дубровок, белые зонтики лесного чая и крошечные желтые головки бальзамова яблока. Каких только цветов тут не было, уже синели озерца и первых колокольчиков.
- Да, ты права, сейчас в лесу очень красиво, - сказал Клиффорд, - просто поразительно!
Нет ничего прекрасней английской весны!
Слова прозвучали так, будто это весеннее буйство было вызвано к жизни парламентским актом.
Английская весна!
А почему не ирландская, не еврейская?
Кресло медленно подвигалось вперед, мимо высоких литых колокольчиков, стоявших навытяжку, как пшеница в поле, прямо по серым разлапистым лопухам.
Доехали до старой вырубки, залитой ослепительно ярким солнцем.
В его лучах ярко-голубые колокольчики переливались то сиреневым, то лиловым.
Папоротники тянули вверх коричневые изогнутые головки, точно легион молодых змеек, спешащих шепнуть на ухо Еве новый коварный замысел.
Клиффорд катил в сторону спуска, Конни медленно шла следом.
На дубах уже лопались мягкие коричневатые почки.
Всюду из корявой плоти дерев выползали первые нежные почки.
Старые дремучие дубы опушались нежно-зелеными мятыми листочками, парящими на коричневатых створках, которые топырились совсем как крылья летучей мыши.
Почему человеку не дано обновляться, выбрасывая свежие молодые побеги? Бедный безвозвратно дряхлеющий человек!
Клиффорд остановил кресло у спуска и посмотрел вниз.
Колокольчики затопили весь склон, источая теплое голубое сияние.