Макинтош
Он немного поплескался в море: слишком мелко, чтобы плавать, но забираться на глубину было опасно из-за акул. Потом вышел на берег и побрел в душевую.
Прохлада пресного душа была очень приятна после соленой липкости тихоокеанских волн, таких теплых даже в семь утра, что купание не бодрило, а, наоборот, еще больше размаривало. Вытерся и, надевая махровый халат, крикнул повару-китайцу, что будет к завтраку через пять минут.
По полосе жесткой травы, которую Уокер, администратор, гордо считал газоном, он прошел босиком в свое бунгало одеваться.
Оделся он быстро - весь его костюм состоял из рубашки и парусиновых брюк - и перешел через двор в дом начальника.
Они обычно ели вместе, но повар сказал, что Уокер уехал верхом в пять утра и вернется не раньше, чем еще через час.
Макинтош спал скверно и с отвращением посмотрел на поставленные перед ним папайю и яичницу с грудинкой.
Москиты в ту ночь совсем осатанели. Они тучами летали за сеткой, под которой он спал, их безжалостное, грозное гудение сливалось в одну протяжную, нескончаемую ноту, словно где-то звучал отдаленный орган - и только задремлешь на минутку, как тут же, вздрогнув, просыпаешься в совершенной уверенности, что хоть один из их воинства да проник под полог.
Было так жарко, что он лежал совсем голый.
Ворочался с боку на бок.
И мало-помалу глухое биение прибоя на рифе, такое неумолчно-монотонное, что обычно его не замечаешь, проникло в его сознание, забарабанило по измученным нервам, и он судорожно сжал кулаки, терпя из последних сил.
Мысль, что нет никакой возможности оборвать эти звуки, что они так и будут повторяться и повторяться до скончания века, была мучительна и будила в нем сумасшедшее желание вскочить и помериться силой с беспощадной стихией.
Казалось, еще немного, и он утратит власть над собой, сойдет с ума!
И теперь, глядя из окна на лагуну и белую полосу пены на рифе, он содрогнулся от ненависти к этому ослепительному солнечному пейзажу.
А безоблачное небо было как опрокинутая, придавившая его чаша.
Макинтош закурил трубку и начал перебирать пачку оклендских газет, привезенных из Апии несколько дней назад.
Самая свежая была трехнедельной давности.
От них веяло несказанной скукой.
Потом он прошел в канцелярию.
Это была большая пустая комната с двумя письменными столами и скамьей у стены.
На скамье сидело несколько туземцев среди них две-три женщины.
В ожидании администратора они болтали, а когда вошел Макинтош, поздоровались с ним:
- Талофа-ли!
Он поздоровался в ответ, сел за свой стол и принялся работать над отчетом, который настойчиво требовал губернатор Самоа, а Уокер, как обычно оттягивая время, до сих пор не позаботился приготовить.
Макинтош писал и мстительно думал, что Уокер запоздал с отчетом из-за своей малограмотности: у него перо и бумага вызывают непреодолимое отвращение; а вот теперь, когда доклад наконец готов, сжатый, четкий, официальный, он заберет труд своего подчиненного, не сказав ни слова похвалы, даже наоборот, еще сострит как-нибудь и посмеется и отправит вверх по инстанциям как собственное произведение.
А ведь сам двух слов связать не умеет.
Макинтош со злобой подумал, что всякая карандашная вставка шефа заведомо будет по-детски наивно и плохо сформулированной.
А если он возразит или захочет сделать ее вразумительной, Уокер разъярится и будет кричать:
"Черта ли мне в грамматике?
Я хочу, чтоб было сказано именно это и именно так!"
Наконец явился Уокер.
Туземцы сразу окружили его, стараясь завладеть его вниманием, но он грубо оборвал их и велел сидеть и помалкивать, не то, если будет шум, он выставит их за дверь и сегодня не примет.
- А, Мак! - кивнул он Макинтошу.- Проспались наконец?
Не понимаю, чего вы валяетесь в постели чуть не целый день!
Вставали бы до света, как я.
Лежебока!
Он тяжело плюхнулся в кресло и утер лоб большим пестрым платком.
- Пить хочется, черт подери!
Он обернулся к полицейскому, который стоял у дверей - эдакая живописная персона в белой куртке и лава-лава (набедренной повязке самоанцев), - и приказал подать каву.
Чаша с кавой стояла в углу канцелярии. Полицейский зачерпнул половинку скорлупы кокосового ореха и подал Уокеру.
Тот брызнул несколько капель на пол, пробормотал требуемое обычаем приветствие, присутствующим и жадно осушил скорлупу.
Потом велел полицейскому напоить туземцев, и каждый с теми же церемониями напился из скорлупы - по порядку, определяемому возрастом или занимаемым положением.
Только тогда Уокер приступил к делу.
Он был заметно ниже среднего роста, просто коротышка, и поражал неимоверной толщиной. Крупное мясистое бритое лицо подпирал огромный тройной подбородок, щеки обвисали по сторонам тяжелыми складками; небольшой нос и глаза тонули в сале, и, если не считать полумесяца седых волос на затылке, совершенно голая лысая голова.
Что-то вроде мистера Пиквика, нелепая, гротескная фигура - и все же, как ни странно, в нем было свое достоинство.
Голубые глазки за большими очками в золотой оправе смотрели проницательно и весело, а в выражении лица было несокрушимое упорство.
Ему уже исполнилось шестьдесят, но природное жизнелюбие не поддавалось натиску возраста.
Несмотря на толщину, двигался он быстро, а ступал тяжело и решительно, словно хотел оставить на земле отпечатки своих шагов.
Голос у него был громкий и грубый.
С тех пор как Макинтош получил назначение на должность его помощника, прошло уже два года.