И чувствовал себя почти нормально.
Поразительным было то, что об Уокере ему удавалось совсем не думать.
Точно его и на свете никогда не было.
Вернулся он поздно, разгоряченный верховой прогулкой, и еще раз выкупался.
Потом сел на веранде и, покуривая трубку, смотрел, как угасает день над лагуной.
На закате лагуна, вся в розовых, лиловых и зеленоватых отблесках, была удивительно красива.
Ему было хорошо и спокойно.
Когда на веранду вышел повар и сказал, что обед готов, так подавать или подождать еще? - Макинтош ласково ему улыбнулся и посмотрел на часы.
- Половина восьмого.
Больше ждать, пожалуй, не стоит.
Кто знает, когда хозяин может вернуться.
Повар кивнул, и минуту спустя Макинтош увидел, что он идет по двору с дымящейся супницей.
Он лениво поднялся, прошел в столовую, пообедал.
Свершилось или нет?
Неопределенность забавляла, и Макинтош засмеялся в тишине столовой.
Еда казалась ему не такой уж безвкусной, и даже вечный рубленый бифштекс, которым неизменно потчевал их китаец всякий раз, как исчерпывалась его скудная кулинарная изобретательность, каким-то чудом получился сочный и пряный.
После обеда Макинтош неторопливо побрел к себе взять книгу.
Кругом стояло удивительное безмолвие, в черном небе уже полыхали яркие звезды.
Он крикнул, чтобы принесли лампу, и несколько секунд спустя китаец, пронзая мрак лучом света, прошлепал босыми ногами к бюро, поставил на него лампу и бесшумно выскользнул из комнаты.
Макинтош прирос с полу: из-под вороха бумаг на бюро выглядывал револьвер.
Макинтош почувствовал мучительное сердцебиение, весь облился потом.
Значит, свершилось?
Трясущейся рукой он взял револьвер.
Четыре камеры в барабане были пусты.
Он настороженно выглянул во тьму ночи - никого.
Он быстро вложил четыре патрона в пустые камеры и запер револьвер в ящик.
Потом сел и начал ждать.
Прошел час, второй.
Ничего не происходило.
Он сидел за бюро и как будто писал. На самом же деле он не писал и не читал.
А только слушал.
Напрягая слух, он пытался уловить первые, отдаленные звуки.
Наконец послышались робкие шаги - это был повар.
- А-Сун! - позвал он.
Китаец подошел к двери.
- Хозяина очена поздна, - сказал он.
- Обеда исполтиласа.
Макинтош смотрел на него и гадал: известно ли китайцу, что произошло? И сможет ли он, когда все станет известно, сопоставить происшедшее с отношениями, которые существовали между Уокером и им, Макинтошем?
Китаец был тихий, подобострастный, улыбчивый, занимался своим делом, но поди угадай, что у него в голове.
- Наверное, он пообедал где-нибудь. Но на всякий случай суп держи горячим.
Он не успел договорить, как тишина вдруг взорвалась шумом, криками и быстрым топотом босых ног.
В компаунд вбежала толпа туземцев - мужчин, женщин и детей. Они окружили Макинтоша, наперебой что-то объясняя.
Понять их было невозможно.
Лица у всех были взволнованные, испуганные, многие плакали.
Макинтош протолкался к воротам.
Хотя из их слов он почти ничего не понял, ему было совершенно ясно, что именно произошло.
У ворот он встретил двуколку.
Старую кобылу вел под уздцы долговязый канак, а на сиденье скорчились еще двое, поддерживая лежащего Уокера.
Двуколку сопровождало десятка два туземцев.
Кобылу ввели во двор, туземцы повалили следом.