Уокер, который четверть века занимал пост администратора Талуа, одного из относительно крупных островов архипелага Самоа, был широко известен лично или хотя бы по рассказам в Южных морях, и Макинтош с живым любопытством предвкушал встречу с ним.
Перед тем как отправиться на Талуа, он по какой-то причине недели на две задержался в Апии и в гостинице Чаплина и в Английском клубе успел наслушаться бесчисленных историй про своего будущего начальника.
Теперь он с горечью вспоминал о том, какими интересными они ему поначалу показались.
С тех пор он их сто раз слышал от самого Уокера.
Уокер знал, что он - легендарная личность, дорожил своей славой и сознательно ей подыгрывал.
Он ревниво следил за тем, чтобы анекдоты, которые о нем передавались, были точны во всех подробностях.
И смешно сердился, если слышал, что какой-нибудь рассказчик их перевирает.
Сначала Макинтошу нравилось грубоватое добродушие Уокера, а тот, радуясь свежему слушателю, показывал себя с самой лучшей стороны был весел, сердечен, внимателен.
Макинтош до тридцати четырех лет вел тепличное существование лондонского чиновника, пока воспаление легких, грозившее в дальнейшем туберкулезом, не вынудило его просить перевода на острова Тихого океана, и жизнь Уокера показалась ему необыкновенно романтичной.
Характерно было уже первое приключение, с которого тот начал подчинять себе обстоятельства.
В пятнадцать лет он сбежал из дому в море и больше года шуровал уголь на угольщике.
Был он заморышем, и матросы, да и помощники капитана его жалели, но сам капитан по какой-то причине терпеть его не мог.
Он бил, пинал и гонял мальчика с такой жестокостью, что бедняга часто от боли не мог спать по ночам.
Капитана он ненавидел всеми силами души.
А потом кто-то подсказал ему лошадь на скачках, и он умудрился занять двадцать пять фунтов у одного знакомого в Белфасте.
Лошадь, на которую он поставил, была аутсайдером, и в случае проигрыша ему неоткуда было бы взять деньги для уплаты долга, но ему и в голову не приходило, что он может проиграть.
Он был уверен в удаче.
Лошадь пришла первой, и он получил более тысячи фунтов наличными.
Тут настал его час.
Он навел справки, какой нотариус считается в городе лучшим - угольщик стоял тогда у берегов Ирландии, - явился к нему, сказал, что, по его сведениям, судно это продается, и поручил нотариусу осуществить покупку.
Нотариус нашел занятным такого юного клиента - Уокеру было шестнадцать, а на вид и того меньше - и, возможно, из симпатии, пообещал все устроить, да еще и наивыгоднейшим образом.
И вскоре Уокер стал судовладельцем.
Он отправился на угольщик и пережил, по его собственным словам, самую чудесную минуту в своей жизни, объявив шкиперу, что тот уволен и пусть убирается с его судна не позже, чем через полчаса.
Шкипером он назначил помощника и плавал на угольщике еще девять месяцев, а потом продал его с прибылью.
Он приехал на острова в двадцать шесть лет, чтобы стать плантатором.
Обосновался на Талуа еще в то время, когда остров входил во владения Германии и белых там почти не было. Уже тогда он пользовался среди туземцев некоторым влиянием.
Немцы сделали его администратором, и он занимал этот пост двадцать лет, а когда остров захватили англичане, должность за ним оставили.
Правил он островом деспотично, но вполне успешно.
И слава его как управителя тоже вызывала у Макинтоша интерес.
Но они не были созданы друг для друга.
Макинтош был некрасивый, тощий мужчина, высокий, с впалой грудью, сутулыми плечами и неуклюжими дергаными движениями. Большие глаза на землистом лице с запавшими щеками смотрели угрюмо.
Он питал страсть к чтению, и когда прибыли его книги, Уокер зашел поглядеть на них.
Потом с хриплым смешком спросил: - На кой черт вы приволокли сюда весь этот мусор?
Макинтош багрово покраснел.
- Очень сожалею, что по-вашему это мусор.
Свои книги я привез для чтения.
- Когда вы сказали, что к вам должны прийти книги, я-то думал: будет мне что почитать.
У вас что, нет никаких детективов?
- Детективные романы меня не интересуют.
- Ну и дурак вы после этого.
- Можете считать и так, если вам угодно.
С каждой почтой Уокер получал массу всякой периодики - газеты из Новой Зеландии, журналы из Америки, и его злило пренебрежение Макинтоша к этим эфемерным изданиям.
А книги, которым Макинтош отдавал досуг, его раздражали, он считал, что читать "Упадок и разрушение Римской империи" Гиббона или бертоновскую "Анатомию меланхолии" - одно позерство.
А так как держать язык на привязи он был не обучен, то свое мнение высказывал не стесняясь.
Макинтош постепенно начинал видеть его в истинном свете и под шумным добродушием обнаружил плебейскую хитрость, которая была ему отвратительна. Уокер оказался хвастлив и нахален, но при всем том еще в глубине души как-то странно робок и оттого питал вражду к людям не своего пошиба.
О других он простодушно судил по манере выражаться и если не слышал божбы и грязных ругательств, составлявших значительную часть его собственного лексикона, то глядел на собеседника с подозрением.
По вечерам они вдвоем играли в пикет.
Уокер играл плохо, но заносился ужасно, выигрывая, глумился над противником, а если проигрывал, выходил из себя.
В тех редких случаях, когда к ним заезжали двое-трое плантаторов или торговцев, чтобы составить партию в бридж, Уокер, по мнению Макинтоша, показывал себя во всей красе.
Не обращал внимания на партнера, всегда торговался за прикуп, чтобы непременно играть самому, и без конца спорил, перекрикивая все возражения.