Чуть что, брал ход обратно и при этом жалобно приговаривал:
"Вы уж простите старику, глаза у меня совсем плохи стали".
Понимал ли он, что партнеры предпочитают не навлекать на себя его гнев и сто раз подумают, прежде чем требовать строгого соблюдения правил?
Макинтош следил за ним с ледяным презрением.
После бриджа они закуривали трубки и, попивая виски, делились друг с другом сплетнями и воспоминаниями.
Уокер особенно смачно рассказывал историю своей женитьбы: на свадьбе он так напился, что новобрачная сбежала, и больше он ее никогда не видел.
У него было множество приключений с туземками, пошлых и грязных, но он описывал их, безумно гордясь своей лихостью, и оскорблял щепетильный слух Макинтоша.
Грубый и похотливый старик, он считал Макинтоша слюнтяем за то, что Макинтош не принимает участия в его амурных похождениях и сидит трезвый в пьяной компании.
Презирал он Макинтоша и за педантичность в исполнении служебных обязанностей.
Макинтош любил во всем строгий порядок.
Его письменный стол всегда выглядел аккуратно, документы были разложены по местам, чтобы сразу можно было достать, что понадобится, и он знал назубок все правила и инструкции, которыми регулировалось управление островом.
- Чушь собачья,- говорил Уокер.- Я двадцать лет управлял безо всякой канцелярщины и дальше буду.
- Разве вам легче от того, что приходится битый час разыскивать какое-нибудь письмо? - отвечал Макинтош.
- Бюрократ вы чертов.
Хотя вообще-то неплохой парень. Поживете тут годик-другой - исправитесь.
Ваша беда, что вы не пьете.
Напивались бы раз в неделю, так совсем бы человеком были.
Любопытно, что Уокер совершенно не догадывался о неприязни, которая из месяца в месяц зрела в душе его подчиненного.
Сам он хотя и смеялся над Макинтошем, но, постепенно привыкнув, почти полюбил его.
Он вообще относился к чужим слабостям довольно терпимо и скоро успокоился на том, что Макинтош безобидный чудак.
А может быть, он в глубине души потому и питал к нему нежность, что мог сколько угодно над ним потешаться.
Ему нужна была мишень для грубых шуток, в которых выражалось его чувство юмора.
А тут все: и дотошность помощника, и его нравственные правила, и трезвые привычки -давало повод для издевки. И сама его шотландская фамилия служила отличным предлогом, чтобы лишний раз припомнить какой-нибудь избитый шотландский анекдот. Уокер прямо-таки упивался, когда приезжали гости и можно было потешать их, высмеивая Макинтоша.
Он наплел про него какие-то небылицы туземцам, и Макинтош, еще не вполне владевший самоанским языком, только видел, что они покатываются со смеху в ответ на непристойности, которые слышат от Уокера.
Макинтош добродушно улыбался.
- Очко в вашу пользу, Мак! - громко басил Уокер. - Вы не обижаетесь на шутки.
- А это была шутка? - улыбался Макинтош.
- Я не понял.
- Одно слово - шотландец! - вопил Уокер и гулко хохотал.
- Чтобы шотландец углядел шутку, его прежде прооперировать надо.
Уокер и не подозревал, что Макинтош не выносил, когда над ним смеялись.
Он просыпался среди ночи - среди душной, влажной ночи в сезон дождей - и мучительно, угрюмо переживал заново насмешливое замечание, которое походя обронил Уокер неделю назад.
Оно жгло его, переполняло его яростью, и он лежал и придумывал способы, как посчитаться с обидчиком.
Сначала он пробовал отвечать ему тем же, но Уокер в карман за словом не лез и тут же отшучивался плоско и банально, всегда выходя победителем.
Тупость делала его неуязвимым для тонких насмешек, самодовольство служило непробиваемым щитом.
Громкий голос, гулкий смех были оружием, которому Макинтош не мог ничего противопоставить, и он на горьком опыте убедился, что лучше всего ничем не выдавать своего раздражения.
Он научился сдерживаться.
Но его ненависть все росла и росла, пока не превратилась в настоящую манию.
Он следил за Уокером с бдительностью безумца.
Он тешил свое больное самолюбие, замечая каждую подлость Уокера, каждое проявление его детского тщеславия, хитрости, вульгарности.
Уокер некрасиво ел, жадно и громко чавкал, и Макинтош наблюдал за ним с тайным злорадством.
Он упивался каждой глупостью, сказанной Уокером, каждой грамматической ошибкой в его речи.
Он знал, что Уокер считает его ничтожеством, и находил в этом горькое презрительное удовлетворение,- чего же еще ждать от этого узколобого самодовольного старика?
И особенно его тешило, что Уокер даже понятия не имеет о том, как помощник его ненавидит.
Уокер - глупец, любящий, чтобы к нему хорошо относились, вот он и воображает, будто все им восхищаются.
Однажды Макинтош услышал, как Уокер говорил про него:
- Он будет молодцом, когда я его хорошенько выдрессирую.
Он умный пес и любит своего хозяина.
И над этим Макинтош беззвучно и долго смеялся, не дрогнув ни единым мускулом своего длинного землисто-бледного лица.
Однако ненависть его не была слепой, наоборот, она отличалась необыкновенной проницательностью, и заслуги Уокера Макинтош оценивал вполне точно.