Уокер умело правил своим маленьким царством.
Был честен и справедлив.
Хотя он имел много возможностей быстрой наживы, он не только не разбогател с тех пор, как занял свой пост, но даже стал заметно беднее и в старости мог рассчитывать только на казенную пенсию, которую должен был получить, уйдя на покой.
Главной его гордостью было то, что он с одним помощником и клерком-полукровкой ведет дела куда эффективнее, нежели целая армия чиновников на Уполу - острове, где находится главный город архипелага, Апия.
Для поддержания власти в его распоряжении было несколько туземных полицейских, но он никогда не прибегал к их помощи, а обходился одним только нахальством и ирландским юмором.
- Вот требовали, чтобы я построил тут тюрьму.
А на кой черт мне тюрьма?
Стану я запирать туземцев в тюрьму, как же!
Если они что-нибудь натворят, я и так с ними управлюсь.
Главное расхождение с властями в Апии у него было по вопросу о том, имеет ли он абсолютную юрисдикцию над жителями своего острова.
Какие бы преступления они ни совершили, он упорно отказывался предать их соответствующим судебным инстанциям, и не раз между ним и губернатором затевалась в связи с этим желчная переписка.
Просто он считал туземцев своими детьми.
Как ни странно, но этот грубый, вульгарный эгоист горячо любил остров, на котором так долго прожил, и относился к его жителям с суровой нежностью, поистине удивительной.
Он любил разъезжать по острову на старой серой кобыле, и красота вокруг ему никогда не приедалась.
Труся по травянистой тропе между кокосовыми пальмами, он время от времени останавливался полюбоваться пейзажем.
Потом сворачивал в туземную деревушку, и староста подавал ему чашу с кавой.
А он обводил глазами тесно столпившиеся колоколоподобные хижины с островерхими тростниковыми крышами - ну совсем как ульи на пасеке! -и его жирное лицо расплывалось в улыбке.
Зеленые сени хлебных деревьев веселили ему душу.
- Эх, черт! Ну прямо райский сад.
Иногда он поворачивал кобылу к морю и ехал вдоль берега, а между древесными стволами сверкали солнечные воды, и ни единого паруса на пустынном океанском просторе; а иногда поднимался на холм, и его взгляду открывались широкие долины и приютившиеся среди высоких деревьев деревушки весь мир земной, и так он сидел чуть не час, и душа его замирала от восторга.
Но у него не было слов для выражения таких чувств, и, чтобы дать им выход, он отпускал непристойную шутку. Словно не в силах выдержать напряжения, он искал разрядку в грубости.
У Макинтоша его восторги вызывали ледяную брезгливость.
Уокер всегда много пил, он любил, вернувшись в очередной раз из Апии, похвастать, как отправил под стол собутыльника вдвое моложе себя, и, по обычаю всех пьяниц, был слезлив и сентиментален.
Плакал над журнальными рассказами, но спокойно мог отказать в займе попавшему в беду торговцу, с которым был знаком двадцать лет.
Свои деньги он берег.
Как-то Макинтош сказал ему:
- Да, вас не упрекнешь, что вы сорите деньгами.
А Уокер принял это за комплимент.
Конечно, его восхищение природой было лишь слезливой чувствительностью пьяницы.
Не трогало Макинтоша и отношение начальника к туземцам.
Он любил их потому, что они были в его власти - так эгоист любит свою собаку, - и по умственному уровню нисколько их не превосходил.
Их юмор был примитивен и груб, и у него тоже всегда была наготове грязная шутка.
Он понимал их, а они понимали его.
Он гордился своим влиянием на них, смотрел на них как на собственных детей и вмешивался во все их дела.
Но к своей власти Уокер относился очень ревниво: сам пас их жезлом железным и не терпел возражений, однако другим белым на острове не давал их в обиду.
С особой бдительностью он следил за миссионерами: стоило им чем-то заслужить его неодобрение, и он превращал их жизнь в такой ад, что они бывали рады сами убраться, даже если он не мог добиться их перевода.
Туземцы подчинялись ему безоговорочно и по одному его слову отказывали своему пастырю в пище и услугах.
Не потакал он и торговцам, заботливо следя за тем, чтобы они не обманывали туземцев, чтобы туземцы получали справедливое вознаграждение за свой труд и свою копру, а торговцы не извлекали непомерной прибыли, сбывая им товары.
Он беспощадно пресекал сделки, которые считал нечестными.
Иногда торговцы жаловались в Апии, что их притесняют.
Но им же было от этого хуже.
Уокер не брезговал никакой клеветой, никакой самой возмутительной ложью, лишь бы посчитаться с ними, и они убеждались, что должны принимать его условия, если желают сносно жить или хотя бы просто существовать.
Не раз случалось, что у неугодного ему торговца сгорал дотла склад с товарами, и лишь своевременность этого несчастья свидетельствовала о том, что администратор приложил к нему руку.
Однажды торговец-метис, полушвед, полусамоанец, разоренный пожаром, явился к нему и без обиняков обвинил его в поджоге.
Уокер расхохотался ему в лицо:
- Паршивый пес!
Твоя мать была туземка, а ты обманываешь туземцев.
Если твоя грязная лавчонка сгорела, так это кара Божья. Вот-вот: кара Божья.
А теперь убирайся отсюда.
Двое туземных полицейских вытолкали торговца, а администратор жирно смеялся ему вслед: