Что-нибудь ужасное случилось? — спросил встревоженный Джон, нежно целуя макушку маленького чепчика, сидевшего совсем криво.
— Да! — И Мег отчаянно зарыдала.
— Что же? Скажи мне скорее.
Не плачь, я вынесу все, только не это.
Говори же, любовь моя.
— Дж… джем не густеет, и я не знаю, что делать!
Джон Брук засмеялся тогда, хотя впоследствии он уже не осмеливался смеяться над случившимся. И ироничный Скотт в саду тоже невольно улыбнулся, услышав этот раскат сердечного хохота, который нанес последний удар сраженной горем Мег.
— И это все?
Выкини его в окно и забудь.
Я куплю несколько кварт готового джема, если хочешь, только, Бога ради, не устраивай истерику. Я привел к обеду Джека Скотта и…
Джон не договорил, так как Мег оттолкнула его и, трагически заломив руки, упала на стул, воскликнув так, что в голосе ее смешались раздражение, упрек и ужас:
— Гость к обеду, а все вверх дном!
Джон, как ты мог это сделать?
— Тише, он в саду!
Я совсем забыл о проклятом джеме, но теперь уже ничего не исправишь, — сказал Джон, с тревогой глядя в будущее.
— Ты должен был прислать кого-нибудь, чтобы предупредить меня, или сказать мне сегодня утром. И ты должен был вспомнить, как я буду занята сегодня, — продолжила Мег, ибо даже голубка может клюнуть, если начать взъерошивать ей перышки.
— Утром я еще не знал, что приглашу его, предупредить не было времени: я встретил его, когда шел с работы.
Да я и не думал, что нужно просить позволения, ведь ты всегда говорила мне, что я могу приглашать друзей когда хочу.
Я никогда не делал этого прежде, и будь я проклят, если сделаю что-нибудь подобное еще раз! — заявил Джон с оскорбленным видом.
— Надеюсь, что не сделаешь!
Сейчас же уведи его; я не могу выйти к нему в таком виде, а в доме нет никакого обеда.
— Мне это нравится!
А где говядина и овощи, которые я послал домой, и пудинг, который ты обещала? — воскликнул Джон, бросаясь к кухонной кладовой.
— У меня не было времени готовить; я думала, мы пообедаем у мамы.
Мне очень жаль, но я была так занята. — И у Мег снова полились слезы.
Джон был человеком мягким, но и он был всего лишь человеком, а прийти домой после долгого трудового дня усталым, голодным, полным надежд и найти дом в беспорядке, пустой стол и сердитую жену — такое не слишком способствует безмятежности духа и спокойствию манер.
Он, однако, сдержался, и маленький шквал, вероятно, пронесся бы быстро, если бы не одно роковое слово.
— Положение неприятное, я согласен, но, если ты поможешь, мы справимся и, несмотря ни на что, хорошо проведем время.
Не плачь, дорогая, сделай маленькое усилие и приготовь нам что-нибудь поесть.
Мы оба голодные как волки, так что нам все равно, что будет на столе.
Дай нам солонины, хлеба и сыра, мы не станем просить джема.
Джон сказал это добродушно и в шутку, но одним этим словом подписал себе приговор.
Мег сочла, что это слишком жестоко — намекать на ее печальную неудачу, и последняя капля ее терпения испарилась.
— Выбирайся из этого положения как знаешь.
Я слишком измучена, чтобы «делать усилие» ради кого бы то ни было.
Как это по-мужски — предлагать гостю кость и вульгарный хлеб с сыром!
Я не желаю, чтобы подобное происходило в моем доме.
Отведи этого Скотта к маме и скажи ему, что я уехала, заболела, умерла — что хочешь.
Я не выйду к нему, и вы с ним можете сколько угодно смеяться над моим джемом; больше вы здесь ничего не получите.
— И, произнеся этот вызов на одном дыхании, Мег отшвырнула передник и стремительно покинула поле битвы, чтобы оплакать себя в своей комнате.
Что эти двое делали в ее отсутствие, она так никогда и не узнала, но мистера Скотта не повели «к маме», а когда Мег спустилась в столовую, после того как они оба ушли, то нашла следы приготовленной на скорую руку трапезы, вызвавшие у нее ужас.
Лотти сообщила, что они съели много, и очень смеялись, и хозяин велел ей «выкинуть все сладкое варево и спрятать горшочки».
Мег очень хотелось пойти и рассказать обо всем матери, но стыд за собственное поведение и верность Джону, «который, возможно, и был слишком жесток, но никто не должен знать об этом», удержали ее, и после торопливой уборки в кухне и столовой она принарядилась и села ждать, когда Джон придет, чтобы получить прощение.
К несчастью, Джон видел дело совсем в ином свете.
Он постарался выйти из неприятного положения, представив его Скотту как забавный случай, извинился как мог за жену и так хорошо играл роль гостеприимного хозяина, что друг получил удовольствие от импровизированного обеда и обещал прийти еще. Но на самом деле Джон был сердит, хотя и старался не показать это гостю. Он чувствовал, что Мег сначала посадила его в лужу, а затем бросила в беде.
«Это нечестно — сказать человеку, чтобы он приводил друзей в любое время, а когда он тебе поверит, рассердиться, обвинить его во всем и оставить одного в трудном положении, чтобы над ним смеялись или жалели его.
Нет, видит Бог, это нечестно!
И Мег должна это знать».
На протяжении всего обеда он внутренне кипел от злости, но, когда все тревоги и волнения оказались позади и, проводив Скотта, он зашагал домой, им овладело более умиротворенное расположение духа.
«Бедняжка!