Будь здесь Эми, она повернулась бы спиной г к нему навсегда, потому что, как я с сожалением вынуждена; заметить, у него огромный аппетит и он так орудовал ложкой, что привел бы в ужас «ее милость».
Меня это не смущает, мне приятно «видеть, что люди едят со вкусом», как выражается Ханна, а бедняге, должно быть, надо немало еды после того, как он весь день учил идиотов.
Когда я поднималась к себе после обеда, два молодых человека надевали шляпы перед высоким зеркалом, и я услышала, как один тихо сказал другому:
— Кто эта новая?
— Гувернантка или что-то в этом роде.
— Какого же черта она сидит с нами за столом?
— Друг старой леди.
— Красивая голова, но никакого вкуса.
— Ни капли.
Дай огонька и пошли.
Сначала я рассердилась, но потом мне стало наплевать, ведь гувернантка ничем не хуже клерка, и у меня есть здравый смысл, если нет вкуса, но и вкуса у меня побольше, чем у некоторых, если cудить по тем замечаниям, какие делают эти утонченные существа, затопавшие прочь, дымя как нечищеные печные трубы.
Ненавижу заурядных людей!
Четверг
Вчерашний день прошел спокойно — занималась с детьми, шила, писала в моей маленькой комнате, где очень уютно с лампой и камином.
Узнала еще кое-что об обитателях пансиона и была представлена профессору.
Оказалось, что Тина — дочь гладильщицы-француженки, которая работает в прачечной при пансионе, гладит тонкое белье.
Малышка прямо влюблена в мистера Баэра, бегает за ним по пятам точно собачонка, когда он дома, и он очень рад, так как любит детей, хоть и «холоштяк».
Китти и Минни Кирк тоже говорят о нем с любовью, рассказывают об играх, которые он придумывает, о подарках, которые приносит, о замечательных сказках, которые рассказывает.
Молодые люди в пансионе, похоже, подшучивают над ним: зовут его Старый Фриц, Пенистое и Косолапый и придумывают всевозможные шутки с его именем.
Но он только радуется этому, как мальчишка, и принимает все поддразнивания так добродушно, что все любят его, несмотря на его иностранные манеры и привычки.
Незамужняя леди, о которой я говорила, — мисс Нортон — богатая, добрая и культурная.
Она заговорила сегодня со мной за обедом (так как я опять ходила в столовую; так интересно наблюдать за людьми!) и пригласила меня к себе в комнату.
У нее много хороших книг, картин, она знакома с известными людьми и очень дружелюбна, так что я постаралась ей понравиться, потому что я хочу попасть в «лучшее общество», хотя и не того рода «лучшее общество», какое нравится Эми.
Вчера вечером я сидела в гостиной, когда вошел мистер Баэр с газетами для миссис Кирк.
Ее не было, но Минни — маленькая старушка — очень мило представила:
— Это мамина подруга, мисс Марч.
— Да, и она веселая, и мы ее очень любим, — добавила Китти, enfant terrible.
Мы поклонились друг другу, а затем рассмеялись, потому что чопорное представление и неожиданное добавление к нему представляли собой довольно забавный контраст.
— Да, да, я слышал, что эти озорницы досаждают вам, мисс Марч.
Если такое повторится, позовите меня, — сказал он, грозно хмурясь, что привело маленьких негодниц в восторг.
Я обещала так и поступить, и он ушел; но, похоже, я обречена видеть его часто, так как сегодня, проходя мимо его двери, когда отправлялась на прогулку, я случайно стукнула по ней зонтиком.
Она распахнулась, и там стоял он, в халате, с большим синим носком в одной руке и штопальной иглой в другой; он, кажется, совсем не был этим смущен, и, когда я объяснила, что произошло, и поспешила дальше, он помахал мне вслед рукой, в которой держал носок, и сказал громко и весело, как всегда:
— Хорошая погода для прогулки.
Bon voyage, mademoiselle.
Я смеялась всю дорогу, пока спускалась по лестнице, но было также немного грустно при мысли о бедняге, которому приходится самому чинить свою одежду.
Я знаю, немецкие мужчины вышивают, но штопка носков — другое дело, да и не так красиво.
Суббота
Не произошло ничего такого, о чем стоит писать, кроме визита к мисс Нортон. В ее комнате полно прелестных вещей, и сама она была очаровательна — показала мне все свои сокровища и попросила иногда выходить с ней на лекции и концерты для компании — если я захочу.
Она просила об этом как об одолжении, но я уверена, что миссис Кирк рассказала ей о нас, и она пригласила меня, желая оказать любезность.
Я горда как Люцифер, но такие благодеяния от таких людей меня не тяготят, и я приняла предложение с благодарностью.
Когда я вернулась в детскую, за стеклянной дверью был такой шум, что я заглянула в гостиную. Там на четвереньках стоял мистер Баэр — с Тиной на спине. Китти водила его на скакалке, Минни кормила печеньем двух маленьких мальчиков, а они рычали и метались в клетках, построенных из стульев.
— Мы играем в зверинец, — объяснила Китти.
— Это мой слон! — добавила Тина, держась за волосы профессора.
— Мама всегда позволяет нам делать, что мы хотим, по субботам, когда Франц и Эмиль приходят в гости. Ведь правда, мистер Баэр? — сказала Минни.
«Слон» сел, глядя на меня так же серьезно, как остальные, и сказал:
— Даю вам слово, что это так. Если мы слишком расшумимся, скажите нам: «Тихо!» — и мы станем потише.
Я обещала, но оставила дверь открытой и наслаждалась весельем не меньше, чем они, — свидетелем более великолепных шалостей мне еще не приходилось быть.
Они играли в пятнашки и в солдатики, танцевали и пели, а когда стало темнеть, все забрались на диван и сидели вокруг профессора, который рассказывал им чудесные сказки об аистах на трубах домов и о маленьких кобольтах, которые скачут верхом на падающих снежинках.
Я очень хотела бы, чтобы американцы были такими же простыми и естественными, как немцы, а вы?
Мне очень нравится писать вам, и моему письму не было бы конца, если бы не соображения экономии, так как хотя я пишу мелко и на тонкой бумаге, меня все же бросает в дрожь при мысли о марках, которые потребуются для этого длинного письма.