Но ей не удалось найти того, что удовлетворило бы ее, — щеки были впалыми, а руки слишком слабыми даже для того, чтобы держать маленькие розовые ракушки, которые они собрали на берегу.
И тогда с новой остротой она осознала, что Бесс медленно уходит от нее, и невольно сжала в объятиях дражайшее сокровище, каким обладала, чтобы удержать его.
С минуту глаза ее были затуманены, и она ничего не видела; когда взгляд ее прояснился, Бесс смотрела вверх на нее так нежно, что едва ли ей нужно было говорить:
— Джо, дорогая, я рада, что ты все знаешь.
Я пыталась сказать тебе, но не могла.
Ответа не было, лишь щека сестры прижалась к ее щеке; не было даже слез — когда Джо бывала глубоко тронута, она не плакала.
Теперь Джо была более слабой из них двоих, и Бесс попыталась утешить и поддержать ее. Она обняла ее и нежно зашептала:
— Я знаю об этом давно, дорогая, и теперь привыкла. Мне не тяжело думать об этом или это выносить.
Постарайся смотреть на это так и не беспокойся обо мне, потому что так лучше всего, в самом деле лучше.
— Поэтому ты была так несчастна прошлой осенью, Бесс?
Тогда тебе еще было тяжело и ты держала это про себя так долго, да? — спросила Джо, отказываясь видеть или говорить, что это — «лучше всего»; но ей было приятно знать, что горести Бесс никак не были связаны с Лори.
— Да, тогда я потеряла надежду, но не хотела признаться в этом.
Я пыталась убедить себя, что это больное воображение, и не хотела никого беспокоить.
Но когда я видела вас всех, таких здоровых, сильных, полных счастливых надежд, мне было тяжело сознавать, что я никогда не буду такой, как вы, и тогда я чувствовала себя несчастной.
— О, Бесс, и ты ничего не сказала мне, не дала утешить тебя, помочь тебе!
Как ты могла отгородиться от меня и выносить все это одна?
В голосе Джо звучал нежный упрек, и сердце ее сжималось при мысли об одинокой борьбе, которая шла в душе Бесс, прежде чем та научилась сказать прости здоровью, любви, жизни и нести свой крест так спокойно и с готовностью.
— Может быть, это было нехорошо, но я старалась поступать правильно.
Я не была уверена, и никто ничего не говорил. Я надеялась, что ошибаюсь.
Это было бы эгоизмом — пугать вас всех, когда мама так озабочена делами Мег, Эми уехала, а ты так счастлива с Лори — по крайней мере, я так тогда думала.
— А я думала, что ты влюблена в него, Бесс, и я уехала, потому что не могла полюбить его! — воскликнула Джо, радуясь, что может наконец сказать всю правду.
Бесс была так изумлена этой мыслью, что Джо улыбнулась, несмотря на страдание, и добавила мягко:
— Значит, ты не была влюблена, дорогая?
А я-то боялась, что это так, и воображала, будто твое бедное сердце все это время было полно страданий безнадежной любви.
— Ну что ты, Джо, как я могла, когда он был так влюблен в тебя? — сказала Бесс по-детски простодушно.
— Да, я очень люблю Лори; может ли быть иначе, ведь он так добр ко мне?
Но для меня он никогда не мог быть никем иным, кроме как братом.
И я надеюсь, когда-нибудь он действительно станет моим братом.
— Не через меня, — отозвалась Джо решительно.
— Для него остается Эми, она прекрасно подошла бы ему, но я не испытываю склонности к подобным вещам сейчас.
И мне все равно, что будет с кем угодно, кроме тебя, Бесс.
Ты должна поправиться.
— Я хочу — о, как я хочу!
Я стараюсь, но каждый день понемногу теряю силы и чувствую все яснее, что мне никогда не вернуть потерянного.
Это как отлив, Джо, когда он сменяет прилив, вода уходит медленно, но его нельзя остановить.
— Его надо остановить, твой отлив не должен сменять прилив так рано; девятнадцать — это слишком рано.
Бесс, я не позволю тебе уйти от нас.
Я буду трудиться и молиться и бороться с этим.
Я удержу тебя, несмотря ни на что; должны быть средства, не может быть, чтобы было слишком поздно.
Бог не будет так жесток, чтобы отнять тебя у меня! — с мятежным чувством воскликнула бедная Джо, чей дух отличался куда меньшей набожной покорностью, чем дух Бесс.
Простые, искренние люди редко говорят о своей набожности: она проявляется в поступках скорее, чем в словах, и влияет на окружающих больше, чем проповеди или торжественные заявления.
Бесс не могла рассуждать о вере или объяснить, что дает ей терпение и мужество отречься от жизни и спокойно и бодро ожидать смерти.
Как доверчивое дитя, она не задавала вопросов, но оставила все Богу и природе, Отцу и матери всех нас, уверенная в том, что они, и только они, могут научить и укрепить сердце и дух для этой жизни и той, что ждет нас после смерти.
Она не произносила благочестивых речей, не упрекала Джо, она лишь еще глубже любила ее за эту страстную привязанность и тянулась к дорогой ей человеческой любви, которой наш Отец никогда не хочет лишать нас, но через которую Он еще ближе привлекает нас к Себе.
Она не могла сказать:
«Я рада умереть», ибо жизнь была мила ей; она могла лишь всхлипнуть:
«Я стараюсь смириться», крепко прижавшись к Джо, когда первая тяжелая волна этого великого горя обрушилась на них.
Вскоре Бесс сказала с вновь обретенной безмятежностью:
— Ты скажешь им об этом, когда мы вернемся домой?
— Я думаю, они поймут все без слов, — вздохнула Джо; ей казалось, что Бесс меняется с каждым днем.