— Может быть, и нет.
Я слышала, что те, кто больше всего любит, часто более всех слепы к таким вещам.
Если они не поймут, скажи им вместо меня.
Я не хочу никаких секретов, и лучше приготовить их заранее.
У Мег есть Джон и малыши, чтобы утешиться, но ты должна поддержать папу и маму, хорошо, Джо?
— Если смогу.
Но, Бесс, я еще не сдалась.
Я хочу верить, что это все же больное воображение, и не позволю тебе думать, что это правда, — сказала Джо, стараясь говорить весело.
С минуту Бесс лежала, задумавшись, потом сказала, как всегда, тихо и спокойно:
— Мне трудно это выразить, и я не попыталась бы объяснить это никому, кроме тебя, потому что я могу открыто высказать все только моей Джо.
Я хочу лишь сказать, что у меня такое чувство, будто мне не было предназначено жить долго.
Я не такая, как вы, остальные; я никогда не строила планов, не говорила, что буду делать, когда вырасту.
Я никогда не думала о замужестве, как думали все вы.
Я не могла вообразить себя никем иным, кроме маленькой глупенькой Бесс, топочущей по дому и ни на что не годной в любом другом месте.
Я никогда не хотела никуда уезжать, и сейчас самое тяжелое для меня — это оставить вас всех.
Я не боюсь, но, похоже, буду скучать о вас даже на небесах.
Джо не могла говорить, и несколько минут не было никаких других звуков, кроме вздохов ветра и плеска прибоя.
Мимо пронеслась белокрылая чайка, ее серебристая грудь вспыхнула на солнце; Бесс проводила чайку взглядом, и глаза ее были полны печали.
Маленькая серая птичка приблизилась к ним, шагая по прибрежной полосе песка и попискивая тихо и нежно, словно наслаждалась солнцем и морем.
Она медленно подошла совсем близко к Бесс, посмотрела на нее дружески маленьким глазком и села на теплом камне, расправляя мокрые перышки и чувствуя себя вполне непринужденно.
Бесс улыбнулась, и ей стало легче — казалось, эта крошка предлагала ей свою маленькую дружбу и напоминала, что этим приятным миром все еще можно наслаждаться.
— Милая маленькая птичка!
Смотри, Джо, совсем ручная.
Я люблю этих птичек больше, чем чаек: они не такие смелые и красивые, но кажутся довольными и доверчивыми.
Я привыкла называть их «моими птичками», когда мы были здесь прошлым летом; и мама сказала, что они напоминают ей меня — вечно занятые, неприметные, всегда у берега и всегда насвистывают свою счастливую песенку.
Ты, Джо, чайка, сильная и свободная, любишь грозу и ветер, летаешь далеко над морем и счастлива в одиночестве.
Мег — голубка, а Эми — жаворонок, пытающийся подняться за облака, но всегда падающий назад в свое гнездо.
Милая девочка!
Она так честолюбива, но сердце у нее доброе и нежное, и, как бы высоко она ни взлетела, она не забудет родной дом.
Надеюсь, что я еще увижу ее, но кажется, что она так далеко.
— Она приедет весной, и к тому времени я собираюсь сделать тебя здоровой и веселой, — начала Джо, чувствуя, что из всех перемен, происшедших в Бесс, самой большой была перемена в ее речи — казалось, что теперь она говорит без усилий, просто думая вслух, и это было так непохоже на прежнюю стеснительную Бесс.
— — Джо, дорогая, оставь надежду.
Это бесполезно.
Я уверена.
Не будем горевать, а насладимся тем, что пока, в ожидании будущего, мы вместе.
Мы счастливо проведем это время; я не слишком страдаю и думаю, отлив пройдет легко, если ты поможешь мне.
Джо склонилась, поцеловала спокойное лицо и с этим безмолвным поцелуем душой и телом посвятила себя Бесс.
Она оказалась права: когда они вернулись домой, слова были не нужны. Родители увидели то, чего они так просили в молитвах не дать им увидеть.
Утомленная даже этим коротким путешествием, Бесс сразу пошла в постель, сказав лишь, как рада снова быть дома. А когда Джо снова спустилась в гостиную, она обнаружила, что избавлена от тяжелой задачи — рассказать о секрете Бесс.
Отец стоял, прислонившись головой к каминной полке, и не обернулся, когда Джо вошла; но мать протянула руки, словно прося о помощи, и Джо подошла, чтобы утешить ее без слов.
Глава 14
Новые впечатления
В три часа пополудни весь модный свет Ниццы можно видеть на Promenade des Anglais — очаровательной широкой аллее, обсаженной пальмами, цветами и тропическими кустарниками; с одной стороны раскинулось море, с другой лежит широкая проезжая дорога с отелями и виллами вдоль нее, за которыми виднеются апельсиновые рощи и поднимаются к небу горы.
Много народов представлено здесь, многие языки звучат, много разнообразных нарядов носят — и зрелище в солнечный день веселое и блестящее, как карнавал.
Высокомерные англичане, бойкие французы, серьезные немцы, красивые испанцы, некрасивые русские, кроткие евреи, непринужденные американцы — все едут, сидят или прогуливаются пешком, болтая о новостях и обсуждая последнюю прибывшую знаменитость — Ристори или Диккенса, Виктора Эммануила или королеву Сандвичевых островов.
Экипажи не менее разнообразны, чем сами отдыхающие, и привлекают столько же внимания, особенно маленькие и низкие плетеные ландо, которыми правят сами сидящие в них дамы, с парой лихих пони, с яркими сетками, чтобы не дать каскадам оборок перелиться через борта экипажа, и с маленькими грумами на высокой жердочке сзади.
По этой аллее шел в рождественский день высокий молодой человек, с заложенными за спину руками и довольно рассеянным выражением лица.
Он выглядел как итальянец, был одет как англичанин и имел независимый вид американца — сочетание, заставившее немало пар женских глаз проводить его благосклонным взглядом и немало щеголей в черных бархатных костюмах с розовыми галстуками, желтыми кожаными перчатками и апельсиновыми цветами в петлицах пожать плечами, а затем втайне позавидовать его росту.
Вокруг было множество прелестных лиц, вызывавших восхищение, но молодой человек обращал на них мало внимания, лишь изредка бросая взгляд на какую-нибудь юную блондинку или леди в голубом.
Вскоре он дошел до конца аллеи и на мгновение задержался на перекрестке, словно был в нерешительности — пойти ли послушать оркестр в публичном саду или пройтись вдоль берега к Замковому холму.