Шестеро ее детишек, съежившись, прижались друг к другу в одной постели, чтобы не замерзнуть, потому что у них нет дров.
В доме нет никакой еды, и старший мальчик пришел сказать мне, что они страдают от голода и холода.
Девочки мои, вы согласны подарить им на Рождество свой завтрак?
Девочки были голодны более обычного, после того как прождали завтрак целый час, и с минуту все молчали – только минуту, а потом Джо воскликнула с жаром:
– Как хорошо, что ты пришла прежде, чем мы начали есть!
– Можно я пойду с тобой и помогу отнести еду этим бедным детям? – спросила Бесс горячо.
– Я понесу сливки и булочки, – добавила Эми, героически отказываясь от того, что больше всего любила.
Мег уже накрывала горшочек с гречневой кашей и складывала ломтики хлеба в одну большую тарелку.
– Я знала, что вы поступите именно так, – сказала миссис Марч с улыбкой удовлетворения. – Мы пойдем все вместе, и вы поможете мне, а когда вернемся, то позавтракаем хлебом и молоком.
Вскоре все были готовы и двинулись в путь.
К счастью, время было раннее и шли они по маленьким улочкам, так что лишь немногие видели их и никто не посмеялся над этой странной процессией.
И вот – жалкая, голая комната с выбитыми стеклами, без огня, лохмотья на постели, больная мать, плачущий младенец и несколько бледных, голодных детей, скорчившихся от холода под одним старым одеялом.
Как засияли большие глаза и заулыбались посиневшие губы этих детей, когда девочки вошли в комнату!
– Mein Gott!
Добрые ангелы пришли к нам! – воскликнула бедная женщина, заплакав от радости.
– Ну и ангелы! В капорах и в перчатках! – сказала Джо, и все рассмеялись.
Через несколько минут и в самом деле могло показаться, что за дело взялись добрые духи.
Ханна, которая принесла с собой полено, развела огонь, заткнула разбитые стекла старыми шляпами и занавесила собственным плащом.
Миссис Марч дала больной чаю и жидкой овсянки и теперь, сидя рядом с ней, утешала ее обещаниями помощи и пеленала младенца с такой нежностью, как если бы он был ее собственным.
Тем временем девочки распаковали провизию, усадили детей у огня и кормили их, словно голодных птенцов, смеясь, болтая и пытаясь понять забавно исковерканный английский.
– Das ist gut!
Die Engel-Kinder! – восклицали бедняжки, пока ели и грели свои красные руки у уютно потрескивавшего пламени.
Девочек никогда еще не называли ангелами, и они нашли это очень приятным, особенно Джо, которую считали Санчо с самого ее рождения.
И хотя они ничего не ели, это был их самый счастливый завтрак, а когда они ушли, то оставили за собой тепло и уют.
И я думаю, что не было в тот день во всем городе четырех более веселых людей, чем эти четыре голодные девочки, которые отказались от завтрака и поели в то рождественское утро лишь хлеба с молоком.
– Вот это и значит любить ближнего больше, чем себя самого, и мне это нравится, – сказала Мег, когда они снова достали из-под дивана корзинку с подарками, пока мать наверху собирала одежду для бедного семейства Хаммель.
Конечно, подарки не являли собой великолепного зрелища, но сколько любви было вложено в эти четыре маленьких свертка и какой праздничный вид придавала столу, на котором они лежали, высокая ваза с красными розами, белыми хризантемами и зелеными веточками петуньи!
– Идет!
Начинай, Бесс!
Открывай дверь, Эми!
Да здравствует мама! – вскричала Джо, пританцовывая и подбегая следом за Мег к двери.
Бесс заиграла самый веселый марш, Эми распахнула дверь, а Мег торжественно провела мать к почетному месту.
Миссис Марч была удивлена и тронута. Глаза ее наполнились слезами радости, и она, улыбаясь, рассматривала подарки и читала приложенные к ним записочки.
Туфли были немедленно надеты, новый носовой платочек надушен одеколоном Эми и положен в карман, а о красивых перчатках сказано, что они «ну совсем как раз».
Немало было здесь смеха, поцелуев, веселых объяснений – и все это в той простой, уютной, исполненной любви домашней атмосфере, которая делает семейные праздники такими приятными и заставляет с нежностью вспоминать о них долгие годы. А потом все принялись за работу.
Посещение Хаммелей и церемония вручения подарков заняли так много времени, что весь остаток дня пришлось посвятить приготовлениям к вечернему спектаклю.
Всё еще слишком юные, чтобы часто посещать театр, и не такие богатые, чтобы позволить себе большие расходы, девочки пускали в ход всю свою изобретательность и – нужда всему научит – сами делали все, что было необходимо для домашних представлений.
Некоторые из их изобретений были весьма удачными: гитары из досок для разделки теста; старинные лампы из старомодных масленок, обернутых серебряной бумагой; великолепные платья из старых ситцевых, с пришитыми к ним сверкающими кусочками жестяных консервных банок; доспехи, покрытые вырезанными в форме ромбов кусочками тех же очень полезных жестянок.
Мебель обычно использовали не по прямому назначению, а переворачивая ее вверх дном, и большая гостиная оказывалась сценой множества невинных развлечений.
Никакие мальчики к участию в представлениях не допускались, так что Джо могла исполнять мужские роли сколько душе угодно и всегда с огромным удовлетворением надевала пару сапог из некрашеной кожи, подаренных ей одним из друзей, который был знаком с одной дамой, близко знавшей настоящего актера.
Эти сапоги, старая рапира и камзол с разрезами, однажды использованный каким-то художником, писавшим историческую картину, были главными сокровищами Джо и неизменно появлялись на сцене в каждом спектакле.
Ограниченность численного состава труппы делала необходимым для двух главных актеров играть по нескольку ролей в каждой постановке, и они, конечно же, заслуживали похвал за тяжкий труд, который принимали на себя, разучивая по три или четыре роли, молниеносно меняя костюмы во время представления и успевая вдобавок управляться с переменой декораций.
Это являлось как великолепной тренировкой памяти, так и безобидным развлечением, занимавшим немало часов, которые иначе оказались бы скучными, ничем не заполненными или проведенными в менее благотворных занятиях.
В рождественский вечер около десятка девочек набилось в кровать, изображавшую бельэтаж, и сидело там перед желто-голубым занавесом из мебельного ситца в самом лестном для актеров состоянии нетерпеливого ожидания.
За занавесом было немало шорохов и шепота, несколько раз доносилось хихиканье возбужденной Эми, зрители чувствовали запах дыма от керосиновой лампы.
Наконец прозвенел звонок, занавес раздвинулся, и спектакль начался.
«Мрачный лес», обещанный театральной программкой, был изображен несколькими комнатными растениями в горшках, куском зеленого сукна на полу и пещерой на заднем плане.
Пещера была сделана из двух письменных столов вместо стен и рамы для сушки белья вместо крыши. В ней виднелась маленькая печь с черным котелком на фоне ярко пылающего огня, над которым склонилась старая волшебница.
На сцене было темно, и жар печи произвел великолепное впечатление, особенно потому, что, когда волшебница приподняла крышку, из котелка повалил настоящий пар.
Выдержав минутную паузу, чтобы улеглось первое волнение среди публики, вошел Гуго, злодей с черной бородой, позвякивающим мечом на боку, в фетровой шляпе с большими опущенными полями, в широком плаще и сапогах из некрашеной кожи.