Твои прекрасные волосы!
– О, Джо, как ты могла?
Вся твоя краса!
– Дорогая моя девочка, в этом не было никакой нужды.
– Она больше не похожа на мою Джо, но я еще крепче люблю ее за то, что она сделала!
– На судьбе нации это не отразится, так что не хнычь, Бесс.
Это поможет мне излечиться от тщеславия, а то я начинала слишком гордиться своей шевелюрой.
И мозгам пойдет на пользу, что эти космы убрали; моей голове теперь так восхитительно легко и прохладно, а парикмахер сказал, что скоро у меня будет отличный вид, как у кудрявого мальчика, и прическу легко будет держать в порядке.
Я довольна, так что, пожалуйста, возьми деньги и давайте ужинать.
– Расскажи мне все, Джо.
Я не совсем довольна, но не могу винить тебя; я знаю, как охотно ты преодолела свое «тщеславие», как ты это называешь, ради своей любви.
Но, дорогая, это не было необходимо, и, боюсь, ты пожалеешь об этом уже на днях, – сказала миссис Марч.
– Нет, не пожалею! – отвечала Джо твердо, испытывая большое облегчение оттого, что ее выходка не вызвала однозначного осуждения.
– Что тебя на это толкнуло? – спросила Эми, которой скорее пришло бы на ум расстаться с головой, чем с ее красивыми кудрями.
– Я горела желанием сделать что-нибудь для папы, – ответила Джо, когда все уселись за стол, ибо здоровая молодежь может есть с аппетитом даже в разгар тревог и волнений. – Мне было неприятно, что маме приходится столько брать в долг, и я знала, что тетя Марч будет ворчать; попроси у нее хоть ломаный грош, она и то ворчать будет.
Мег отдала все свое трехмесячное жалованье в уплату за дом, а я на свое купила себе одежду и поэтому была готова собственный нос продать, лишь бы достать денег.
– Незачем так корить себя, дитя мое; у тебя не было зимней одежды, и ты купила самое необходимое на свои собственные, трудом добытые деньги, – сказала миссис Марч, и взгляд ее согрел душу Джо.
– Сначала я даже не думала о том, что можно продать волосы, но, идя по улице, не переставала размышлять, что бы такое я могла сделать, и чувство у меня было такое, что хотелось заскочить в какой-нибудь богатый магазин и всего там нахватать.
А потом в окне парикмахерской я увидела выставленные косы с обозначенной ценой, и одна, черная, далеко не такая толстая, как моя, стоила сорок долларов.
И мне вдруг пришло в голову, что у меня есть способ получить деньги. Я, не задумываясь, вошла и спросила, покупают ли они волосы и сколько дадут за мои.
– Не понимаю, как ты на это решилась, – сказала Бесс с благоговейным страхом.
– Меня встретил маленький человечек, у которого был такой вид, словно он только и занят тем, что помадит свои волосы.
Он сначала уставился на меня так, будто не привык к тому, чтобы девушки заскакивали в его заведение и предлагали купить их волосы.
Он сказал, что мои ему не нужны, что такой цвет не в моде, а прежде всего, он никогда не платит много за волосы: работы много надо вложить, и от этого они становятся дороги, и так далее.
Уже становилось поздно, и я побоялась, что если не продать волосы сразу, то я вообще не смогу сделать это, а вы знаете, что если уж я взялась за дело, то терпеть не могу бросать.
И я принялась уговаривать его взять мои волосы и сказала, почему так спешу.
Наверное, это было глупо, но все же помогло – он передумал, потому что я разволновалась и рассказала всю историю, по своему обыкновению, без начала и конца, и его жена услышала и сказала с такой добротой:
«Возьми ее волосы, Томас, помоги девушке.
Я сделала бы то же самое ради нашего Джимми, если б у меня была хоть прядь волос, на которую нашелся бы покупатель».
– Кто такой Джимми? – спросила Эми, которая любила выяснять все сразу.
– Она сказала, что это ее сын и он в армии.
Как такие вещи сближают незнакомых людей, не правда ли?
И все время, пока мужчина стриг, она говорила и очень мило меня отвлекала.
– Разве у тебя не было ужасного чувства, когда упала первая прядь? – спросила Мег с содроганием.
– Я взглянула в последний раз на свои волосы, когда хозяин достал инструмент, и все.
Я никогда не хнычу из-за таких пустяков.
Хотя, признаюсь, у меня возникло странное чувство, когда я увидела милые, такие знакомые волосы, лежащие на столе, а на голове ощутила лишь короткие неровные концы.
Это было почти как если бы я лишилась руки или ноги.
Женщина перехватила мой взгляд и отделила длинный локон для меня, на память.
Я дам его тебе, мама, просто чтобы он напоминал о прежнем великолепии, потому что с короткими волосами очень удобно и вряд ли я когда-нибудь снова отращу такую гриву.
Миссис Марч свернула волнистую каштановую прядь и положила в свой стол, где уже лежала другая, короткая и седая.
Она сказала лишь
«Спасибо, дорогая», но что-то в ее лице заставило девочек переменить тему и заговорить как можно радостнее о доброте мистера Брука, о том, что завтра будет хорошая погода, и о том, как будет хорошо, когда папа вернется домой и они будут за ним ухаживать.
Никто не хотел идти в постель, пока в десять часов миссис Марч не сказала, отложив в сторону последнюю дошитую вещь:
«Пора, девочки».
Бесс подошла к фортепьяно и заиграла любимый папин псалом; все начали бодро, но потом одна за другой, не выдержав, расплакались, и под конец пела одна лишь Бесс, пела от всей души, ибо для нее музыка всегда была самым сладостным утешением.
– Идите спать и не болтайте. Завтра мы должны встать рано, и нужно постараться выспаться.
Доброй ночи, любимые мои, – сказала миссис Марч, когда псалом отзвучал, так как никому не хотелось больше петь.
Они безмолвно поцеловали ее и пошли спать, так тихо, словно дорогой больной уже лежал в соседней комнате.
Бесс и Эми скоро уснули, несмотря на глубокую тревогу, но Мег лежала без сна, и мысли у нее были такие серьезные, каких еще не было за всю ее короткую жизнь.