Он дергал ее за волосы каждый раз, когда ей случалось оказаться рядом с ним; стоило ей вычистить его клетку, как он тут же опрокидывал миску с молоком и хлебом, чтобы досадить ей; клевал пуделя, чтобы тот лаял, когда старая леди задремывала; обзывал Эми в присутствии гостей – и во всех отношениях вел себя как заслуживающая осуждения старая птица.
Она не выносила и пуделя – жирного злого пса, который рычал и лаял на нее, когда она занималась его туалетом, и который заваливался на спину, задрав в воздух все четыре лапы, с самым идиотским выражением на морде, когда хотел есть, а случалось это раз десять в день.
Кухарка была сварлива, кучер глух, и одна лишь Эстер уделяла хоть какое-то внимание юной леди.
Эстер была француженка, много лет жившая с «мадам», как она называла свою госпожу. Старая леди изрядно тиранила ее, хотя не могла без нее обойтись.
Ее настоящее имя было Эстелла, но тетя Марч приказала ей переменить его, и та повиновалась, при условии, что от нее никогда не потребуют отказаться от ее религии.
Она полюбила «мадемуазель» и иногда, когда Эми сидела с ней, пока она крахмалила и гладила кружева «мадам», развлекала ее рассказами о своей жизни во Франции.
Она также позволяла Эми бродить по огромному дому и разглядывать любопытные и красивые вещи, которыми были заполнены большие шкафы и старинные сундуки, ибо тетя Марч собирала и хранила всякий ненужный хлам не хуже сороки.
Наибольшее восхищение вызывал у Эми ларец индийской работы со множеством маленьких ящичков, отделений, тайничков, в которых хранились всевозможные украшения – одни драгоценные, другие просто интересные, все более или менее старинные.
Разглядывать и сортировать эти вещицы было для Эми огромным удовольствием, особенно занимали ее ящички, в которых на бархатных подушечках покоились ювелирные изделия, сорок лет назад служившие украшением прекрасной леди.
Среди них были гранатовый браслет, жемчуг, который отец подарил ей к свадьбе, бриллианты – подарок жениха, траурные кольца и булавки из черного янтаря, старинные медальоны с портретами умерших друзей и изображениями плакучих ив внутри, сделанными из их волос, детский браслетик, который носила одна из ее маленьких дочек, большие часы дяди Марча, с подвешенной к ним красной печаткой, которой играло так много детских рук; в отдельной коробочке лежало обручальное кольцо тети Марч, слишком маленькое теперь для ее пухлых пальцев, но заботливо хранимое как самая большая драгоценность.
– Что взяли бы вы, мадемуазель, если бы могли выбирать? – спросила Эстер, которая всегда сидела рядом, наблюдая, а затем запирая драгоценности.
– Больше всего мне нравятся бриллианты, но здесь нет ожерелья, а я люблю ожерелья, это так привлекательно.
Так что я выбрала бы вот это, если бы было можно, – ответила Эми, с восхищением глядя на нить золотых и эбеновых бусин, на которой висел такой же черный, с золотом, тяжелый крест.
– Я тоже очень хотела бы это, но не как ожерелье, о нет!
Для меня это четки, и в этом качестве я, как добрая католичка, стала бы использовать их, – сказала Эстер, печально созерцая красивую вещицу.
– То есть вы хотели бы использовать это как ту нитку деревянных бусин с приятным запахом, которая висит на вашем зеркале? – спросила Эми.
– Вот именно – чтобы молиться.
Это было бы приятно святым, если кто-то молится, перебирая такие прелестные четки, вместо того чтобы носить их как пустое украшение.
– Кажется, вы находите большое утешение в молитвах, Эстер; вы всегда спускаетесь вниз такая спокойная и умиротворенная.
Хорошо бы мне тоже так.
– Если бы вы, мадемуазель, были католичкой, вы обрели бы истинное утешение; но раз это не так, хорошо бы вам хотя бы уединяться каждый день, чтобы поразмышлять и помолиться, как это делала моя добрая хозяйка, у которой я служила, прежде чем перейти к мадам.
У нее была маленькая часовня, и там она находила утешение во многих скорбях.
– Будет это правильно, если я начну делать то же самое? – спросила Эми, которая в своем одиночестве чувствовала потребность в какой-то поддержке и обнаружила, что почти совсем забыла о своей маленькой книжечке, как только рядом не стало Бесс, чтобы напоминать об этом.
– Это было бы великолепно и очаровательно, и я охотно приготовлю для этой цели маленькую гардеробную, если хотите.
Ничего не говорите мадам, но, когда она спит, пойдите туда и посидите в одиночестве, чтобы подумать о хорошем и попросить доброго Бога сохранить вашу сестру.
Эстер была очень набожной и дала свой совет вполне искренне; у нее было отзывчивое сердце, и она очень сочувствовала сестрам в это тревожное для них время.
Эми идея понравилась, и она позволила приготовить светлую гардеробную рядом со своей комнатой, в надежде, что это принесет ей облегчение.
– Хотела бы я знать, куда попадут все эти красивые вещи, когда тетя Марч умрет, – сказала она, медленно кладя на место блестящие четки и закрывая одну за другой коробочки с драгоценностями.
– К вам и к вашим сестрам.
Я знаю; мадам сказала мне по секрету.
Я подписывала ее завещание как свидетельница; и как там записано, так и будет, – шепнула Эстер, улыбаясь.
– Как мило!
Но я хотела бы, чтобы она отдала их нам сейчас.
Хорошо, что ее намерение зафик-си-ро-вано, но как долго ждать! – заметила Эми, бросая последний взгляд на бриллианты.
– Вы и ваши сестры еще слишком молоды, чтобы носить эти украшения.
Первая из вас, у которой появится жених, получит жемчуг – так сказала мадам; и я полагаю, что маленькое бирюзовое колечко будет подарено вам перед тем, как вы вернетесь домой, так как мадам очень нравится ваше хорошее поведение и очаровательные манеры.
– Вы так думаете?
О, я буду кроткой как ягненок, лишь бы получить это прелестное колечко!
Оно гораздо красивее, чем у Китти Брайант.
Несмотря ни на что, тетя Марч мне все-таки нравится. – И Эми примерила голубое колечко с восхищением на лице и твердой решимостью заслужить награду.
С этого дня она была образцом послушания, и старая леди самодовольно любовалась успехами своего метода воспитания.
Эстер принесла в гардеробную маленький столик, поставила перед ним табурет, а над ним повесила картину, взятую в одной из нежилых комнат.
Она полагала, что картина не имеет особой ценности, но полотно было подходящим по сюжету, и она взяла его в полной уверенности, что мадам никогда не узнает об этом и не обеспокоится, даже если и узнает.
Это была, однако, очень ценная копия одной из замечательнейших картин, и глаза Эми, восприимчивые к красоте, никогда не уставали смотреть на прекрасное лицо Богоматери, в то время как душу ее согревали нежные мысли о собственной маме.
На столе она положила свое Евангелие и книжку псалмов, а в вазу всегда ставила лучшие из цветов, какие приносил ей Лори, и каждый день ходила туда «посидеть в одиночестве, подумать о хорошем и попросить доброго Бога сохранить ее сестру».
Эстер дала ей четки из черных бусин, с серебряным крестом, но Эми просто повесила их на стену, сомневаясь, уместно ли ими пользоваться для протестантских молитв.
И не было во всем этом никакой неискренности, ибо, оказавшись одна, за пределами безопасного родного гнезда, она ощутила настолько острую необходимость опереться на чью-либо добрую руку, что инстинктивно обратилась к сильному и нежному Другу, окружающему отеческой любовью своих маленьких детей.
Ей не хватало помощи матери, чтобы понять себя и владеть собой, но, наученная, куда обратить взор за помощью, она делала все, что было в ее силах, чтобы найти верную стезю и вступить на нее с надеждой.
Но Эми была юным пилигримом, и в эти дни ноша ее казалась ей очень тяжелой.
Она старалась забыть о себе, думая только о других, сохранять бодрость и быть довольной тем, что поступает правильно, пусть даже никто этого не видит и не хвалит ее.