— Как так?
— У каждого человека свои звезды. Одним — тем, кто странствует, — они указывают путь.
Для других это просто маленькие огоньки.
Для ученых они — как задача, которую надо решить.
Для моего дельца они — золото.
Но для всех этих людей звезды — немые.
А у тебя будут совсем особенные звезды...
— Как так?
— Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда, где я живу, где я смеюсь, — и ты услышишь, что все звезды смеются.
У тебя будут звезды, которые умеют смеяться!
И он сам засмеялся.
— И когда ты утешишься — в конце концов всегда утешаешься, — ты будешь рад, что знал меня когда-то.
Ты всегда будешь мне другом.
Тебе захочется посмеяться со мною.
Иной раз ты вот так распахнешь окно, и тебе будет приятно...
И твои друзья станут удивляться, что ты смеёшься, глядя на небо.
А ты им скажешь:
"Да, да, я всегда смеюсь, глядя на звезды!"
И они подумают, что ты сошел с ума.
Вот какую злую шутку я с тобой сыграю...
Он опять засмеялся.
— Как будто вместо звезд я подарил тебе целую кучу смеющихся бубенцов...
И он опять засмеялся.
Потом снова стал серьезен:
— Знаешь... сегодня ночью... лучше не приходи.
— Я тебя не оставлю.
— Тебе покажется, что мне больно.
Покажется даже, что я умираю.
Так уж оно бывает.
Не приходи, не надо.
— Я тебя не оставлю.
Но он был чем-то озабочен.
— Видишь ли... это ещё из-за змеи.
Вдруг она тебя ужалит...
Змеи ведь злые.
Кого-нибудь ужалить для них удовольствие.
— Я тебя не оставлю.
Он вдруг успокоился:
— Правда, на двоих у неё не хватит яда...
В ту ночь я не заметил, как он ушел.
Он ускользнул неслышно.
Когда я наконец нагнал его, он шел быстрым, решительным шагом.
— А, это ты... — сказал он только.
И взял меня за руку.
Но что-то его тревожило.
— Напрасно ты идешь со мной.
Тебе будет больно на меня смотреть.
Тебе покажется, будто я умираю, но это неправда...
Я молчал.
— Видишь ли... это очень далеко.