Мое тело слишком тяжелое.
Мне его не унести.
Я молчал.
— Но это все равно что сбросить старую оболочку.
Тут нет ничего печального...
Я молчал.
Он немного пал духом.
Но все-таки сделал ещё одно усилие:
— Знаешь, будет очень славно.
Я тоже стану смотреть на звезды.
И все звезды будут точно старые колодцы со скрипучим воротом.
И каждая даст мне напиться...
Я молчал.
— Подумай, как забавно!
У тебя будет пятьсот миллионов бубенцов, а у меня — пятьсот миллионов родников...
И тут он тоже замолчал, потому что заплакал.
— Вот мы и пришли.
Дай мне сделать ещё шаг одному.
И он сел на песок, потому что ему стало страшно.
Peur.jpg Потом он сказал:
— Знаешь... моя роза... я за неё в ответе.
А она такая слабая!
И такая простодушная.
У неё только и есть что четыре жалких шипа, больше ей нечем защищаться от мира.
Я тоже сел, потому что у меня подкосились ноги.
Он сказал: — Ну... вот и всё...
Помедлил ещё минуту и встал.
И сделал один только шаг.
А я не мог шевельнуться.
Точно желтая молния мелькнула у его ног.
Мгновенье он оставался недвижим.
Не вскрикнул.
Потом упал — медленно, как падает дерево.
Медленно и неслышно, ведь песок приглушает все звуки.
Petit Prince etoile.jpg
XXVII
И вот прошло уже шесть лет...
Я ещё ни разу никому об этом не рассказывал.
Когда я вернулся, товарищи рады были вновь увидеть меня живым и невредимым.
Грустно мне было, но я говорил им:
— Это я просто устал...
И всё же понемногу я утешился.
То есть не совсем...
Но я знаю: он возвратился на свою планетку, ведь, когда рассвело, я не нашёл на песке его тела.
Не такое уж оно было тяжелое. А по ночам я люблю слушать звёзды.
Словно пятьсот миллионов бубенцов...
Но вот что поразительно. Когда я рисовал намордник для барашка, я забыл про ремешок!
Маленький принц не сможет надеть его на барашка.
И я спрашиваю себя: что-то делается там, на его планете?
Вдруг барашек съел розу?