Приготовьтесь.
Весь этот край остается вам.
В летучем лунном свете древние корабли — металлические лепестки ископаемого цветка, голубые султаны, огромные и бесшумные кобальтовые бабочки — повернули и заскользили по зыбким пескам, и маски все лучились и сияли, пока последний отсвет, последний голубой блик не затерялся среди холмов.
— Эльма, почему они так поступили?
Почему не убили меня?
Неужто они ничего не знают?
Что с ними стряслось?
Эльма, ты что-нибудь понимаешь?
— Он потряс ее за плечо.
— Половина Марса — моя!
Она глядела на небо и ожидала чего-то.
— Пошли, — сказал он.
— Надо все приготовить.
Кипятить сосиски, подогревать булочки, перечный соус варить, чистить и резать лук, приправы расставить, салфетки разложить в кольцах, и чтобы чистота была — ни единого пятнышка!
Эге-гей!
— Он отбил коленце какого-то необузданного танца, высоко вскидывая пятки.
— Я счастлив, парень, счастлив, сэр, — запел он, фальшивя.
— Сегодня мой счастливый день!
Он работал, как одержимый: бросил в кипяток сосиски, разрезал булки вдоль, накрошил лук.
— Ты слышала, что сказал тот марсианин — неожиданность, говорит!
Тут только одно может быть, Эльма.
Эти сто тысяч человек прилетают раньше срока, сегодня ночью прилетают!
Представляешь, какой у нас будет наплыв!
До поздней ночи будем работать, каждый день, а там ведь еще туристы нахлынут, Эльма!
Деньги-то, деньги какие!
Он вышел наружу и посмотрел на небо.
Ничего не увидел.
— С минуты на минуту, — произнес он, радостно вдохнув прохладный воздух, потянулся, ударил себя в грудь.
— А-ах!
Эльма молчала.
Она чистила картофель для жарки и не сводила глаз с неба.
Прошло полчаса. — Сэм, — сказала она.
— Вон она.
Гляди.
Он поглядел и увидел.
Земля.
Яркая, зеленая, будто камень лучшей огранки, над холмами взошла Земля.
— Старушка Земля, — с нежностью прошептал он.
— Дорогая старушка Земля.
Шли сюда, ко мне, своих голодных и изнуренных.
Э-э… как там в стихе говорится?
Шли ко мне своих голодных. Земля-старушка.
Сэм Паркхилл тут как тут, горячие сосиски готовы, соус варится, все блестит.
Давай, Земля, присылай ракеты!
Он отошел в сторонку полюбоваться своим детищем.
Вот она, сосисочная, как свеженькое яичко на дне мертвого моря, единственный на сотни миль бесплодной пустыни очаг света и тепла.
Точно сердце, одиноко бьющееся в исполинском черном теле.
Он даже растрогался, и глаза увлажнились от гордости.
— Тут поневоле смирением проникнешься, — произнес он, вдыхая запах кипящих сосисок, горячих булочек, сливочного масла.
— Подходите, — обратился он к звездам, — покупайте.