Он вздохнул, протянул руку навстречу лунному свету — прикоснуться к ней.
Ветер развевал длинные черные волосы, чудные волосы.
А губы — как красные мятные лепешки.
И щеки, как только что срезанные влажные розы.
И тело будто легкий светлый туман, а мягкий, ровный, нежный голос напевает ему слова старинной печальной песенки: «О Женевьева, дорогая — пускай бежит за годом год…»
Он уснул.
Он добрался до Нью-Тексас-Сити в полночь.
Остановил машину перед косметическим салоном «Делюкс» и лихо гикнул.
Вот сейчас она выбежит в облаке духов, вся лучась смехом.
Ничего подобного не произошло.
— Уснула.
— Он пошел к двери.
— Я уже тут! — крикнул он.
— Алло, Женевьева!
Безмолвный город был озарен двоящимся светом лун.
Где-то ветер хлопал брезентовым навесом.
Он распахнул стеклянную дверь и вошел.
— Эгей!
— Он смущенно рассмеялся.
— Не прячься!
Я знаю, что ты здесь!
Он обыскал все кабинки.
Нашел на полу крохотный платок.
Запах был такой дивный, что его зашатало.
— Женевьева, — произнес он.
Он погнал машину по пустым улицам, но никого не увидел.
— Если ты вздумала подшутить…
Он сбавил ход.
— Постой-ка, нас же разъединили.
Может, она поехала в Мерлин-Вилледж, пока я ехал сюда?!
Свернула, наверно, на древнюю Морскую дорогу, и мы разминулись днем.
Откуда ей было знать, что я приеду сюда?
Я же ей не сказал.
Когда телефон замолчал, она так перепугалась, что бросилась в Мерлин-Вилледж искать меня!
А я здесь торчу, силы небесные, какой же я идиот!
Он нажал клаксон и пулей вылетел из города.
Он гнал всю ночь.
И думал: «Что если я не застану ее в Мерлин-Вилледж?»
Вон из головы эту мысль.
Она должна быть там.
Он подбежит к ней и обнимет ее, может быть, даже поцелует — один раз — в губы.
«Женевьева, дорогая», — насвистывал он, выжимая педалью сто миль в час.
В Мерлин-Вилледж было по-утреннему тихо.
В магазинах еще горели желтые огни; автомат, который играл сто часов без перерыва, наконец щелкнул электрическим контактом и смолк; безмолвие стало полным.
Солнце начало согревать улицы и холодное безучастное небо.
Уолтер свернул на Мейн-стрит, не выключая фар, усиленно гудя клаксоном, по шесть раз на каждом углу.
Глаза впивались в вывески магазинов.
Лицо было бледное, усталое, руки скользили по мокрой от пота баранке.
— Женевьева! — взывал он к пустынной улице.
Отворилась дверь косметического салона.