— Около тридцати? — сказал он.
— Вот еще, — сухо ответила она.
— Мне всего двадцать семь, чтоб ты знал!
Ой, вот еще кондитерская!
Честное слово, с тех пор как началась эта заваруха, я живу, как миллионерша.
Никогда не любила свою родню, так, болваны какие-то.
Улетели на Землю два месяца назад.
Я тоже должна была улететь с последней ракетой, но осталась. Знаешь, почему?
— Почему?
— Потому что все меня дразнили.
Вот я и осталась здесь — лей на себя духи, сколько хочешь, пей пиво, сколько влезет, ешь конфеты, и некому тебе твердить:
«Слишком много калорий!»
Потому я тут!
— Ты тут.
— Уолтер зажмурился.
— Уже поздно, — сказала она, поглядывая на него.
— Да.
— Я устала, — сказала она.
— Странно.
У меня ни в одном глазу.
— О, — сказала она.
— Могу всю ночь не ложиться, — продолжал он.
— Знаешь, в баре Майка есть хорошая пластинка.
Пошли, я тебе ее заведу.
— Я устала.
— Она стрельнула в него хитрыми блестящими глазами.
— А я — как огурчик, — ответил он.
— Просто удивительно.
— Пойдем в косметический салон, — сказала она.
— Я тебе кое-что покажу.
Она втащила его в стеклянную дверь и подвела к огромной белой коробке.
— Когда я уезжала из Тексас-Сити, — объяснила она, — захватила с собой вот это.
— Она развязала розовую ленточку.
— Подумала: ведь я единственная дама на Марсе, а он единственный мужчина, так что… Она подняла крышку и откинула хрусткие слои шелестящей розовой гофрированной бумаги.
Она погладила содержимое коробки.
— Вот.
Уолтер Грипп вытаращил глаза.
— Что это? — спросил он, преодолевая дрожь.
— Будто не знаешь, дурачок?
Гляди-ка, сплошь кружева, и все такое белое, шикарное…
— Ей-богу, не знаю, что это.
— Свадебное платье, глупенький!
— Свадебное?
— Он охрип.
Он закрыл глаза.
Ее голос звучал все так же мягко, спокойно, нежно, как тогда в телефоне.
Но если открыть глаза и посмотреть на нее…
Он попятился.
— Очень красиво, — сказал он.
— Правда?