Они созданы для долголетия — десять, пятьдесят, двести лет.
Так-то… У них ничуть не меньше прав на… на жизнь, чем у вас, меня, любого из нас.
— Он выбил пепел из трубки.
— Ладно, поднимайтесь на борт.
Полетим дальше.
Этот город все равно погиб, нам он не годится.
День угасал.
Подул холодный ветер.
Весь экипаж уже был на борту.
Капитан медлил.
Уильямсон спросил:
— Уж не собираетесь ли вы сходить э-э… попрощаться с ними?
Капитан холодно посмотрел на Уильямсона.
— Не ваше дело.
Уайлдер зашагал в гору навстречу сумрачному ветру.
Космонавты увидели, как его силуэт замер в дверях лачуги.
Они увидели силуэт женщины.
Они увидели, как их командир пожал ей руку.
Спустя минуту он бегом вернулся к ракете.
По ночам, когда ветер свистит над ложем мертвого моря, над шестигранниками на кладбище, над четырьмя старыми крестами и одним новым, по ночам в низкой каменной лачуге горит свет; ревет ветер, вихрится пыль, сверкают холодные звезды, а в той лачуге четыре фигуры — женщина, две дочери и сын — не дают погаснуть огню в камине, сами не зная зачем, и разговаривают, и смеются.
Из года в год, из года в год, каждую ночь, сама не зная зачем, женщина выходит из лачуги и, вскинув руки, долго смотрит на небо, на зеленое пламя Земли, не понимая, зачем она это делает; потом возвращается в дом и подкидывает щепку в огонь, а ветер крепчает, и мертвое море продолжает оставаться мертвым.
Август 2026 Будет ласковый дождь
В гостиной говорящие часы настойчиво пели: тик-так, семь часов, семь утра, вставать пора! — словно боясь, что их никто не послушает.
Объятый утренней тишиной дом был пуст.
Часы продолжали тикать и твердили, твердили свое в пустоту: девять минут восьмого, к завтраку все готово, девять минут восьмого!
На кухне печь сипло вздохнула и исторгла из своего жаркого чрева восемь безупречно поджаренных тостов, четыре глазуньи, шестнадцать ломтиков бекона, две чашки кофе и два стакана холодного молока.
— Сегодня в городе Эллендейле, штат Калифорния, четвертое августа две тысячи двадцать шестого года, — произнес другой голос, с потолка кухни.
Он повторил число трижды, чтобы получше запомнили.
— Сегодня день рождения мистера Фезерстоуна.
Годовщина свадьбы Тилиты.
Подошел срок страхового взноса, пора платить за воду, газ, свет.
Где то в стенах щелкали реле, перед электрическими глазами скользили ленты памятки.
Восемь одна, тик-так, восемь одна, в школу пора, на работу пора, живо, живо, восемь одна!
Но не хлопали двери, и не слышалось мягкой поступи резиновых каблуков по коврам.
На улице шел дождь.
Метеокоробка на наружной двери тихо пела:
«Дождик, дождик целый день, плащ, галоши ты надень…» Дождь гулко барабанил по крыше пустого дома.
Во дворе зазвонил гараж, поднимая дверь, за которой стояла готовая к выезду автомашина… Минута, другая — дверь опустилась на место.
В восемь тридцать яичница сморщилась, а тосты стали каменными.
Алюминиевая лопаточка сбросила их в раковину, оттуда струя горячей воды увлекла их в металлическую горловину, которая все растворяла и отправляла через канализацию в далекое море.
Грязные тарелки нырнули в горячую мойку и вынырнули из нее, сверкая сухим блеском.
Девять пятнадцать, — пропели часы, — пора уборкой заняться.
Из нор в стене высыпали крохотные роботы-мыши.
Во всех помещениях кишели маленькие суетливые уборщики из металла и резины Они стукались о кресла, вертели своими щетинистыми роликами, ерошили ковровый ворс, тихо высасывая скрытые пылинки.
Затем исчезли, словно неведомые пришельцы, юркнули в свои убежища Их розовые электрические глазки потухли.
Дом был чист.
Десять часов.
Выглянуло солнце, тесня завесу дождя.
Дом стоял одиноко среди развалин и пепла.
Во всем городе он один уцелел.