— Вот именно, Бигелоу, один из этих.
Его и Лавкрафта, Хоторна и Амброза Бирса, все повести об ужасах и страхах, все фантазии, да что там, все повести о будущем сожгли.
Безжалостно.
Закон провели.
Началось с малого, с песчинки, еще в пятидесятых и шестидесятых годах.
Сперва ограничили выпуск книжек с карикатурами, потом детективных романов, фильмов, разумеется.
Кидались то в одну крайность, то в другую, брали верх различные группы, разные клики, политические предубеждения, религиозные предрассудки. Всегда было меньшинство, которое чего-то боялось, и подавляющее большинство, которое боялось непонятного, будущего, прошлого, настоящего, боялось самого себя и собственной тени.
— Понятно.
— Устрашаемые словом «политика» (которое в конце концов в наиболее реакционных кругах стало синонимом «коммунизма», да-да, и за одно только употребление этого слова можно было поплатиться жизнью!), понукаемые со всех сторон — здесь подтянут гайку, там закрутят болт, оттуда ткнут, отсюда пырнут, — искусство и литература вскоре стали похожи на огромную тянучку, которую выкручивали, жали, мяли, завязывали в узел, швыряли туда-сюда до тех пор, пока она не утратила всякую упругость и всякий вкус.
А потом осеклись кинокамеры, погрузились в мрак театры, и могучая Ниагара печатной продукции превратилась в выхолощенную струйку «чистого» материала.
Поверьте мне, понятие «уход от действительности» тоже попало в разряд крамольных!
— Неужели?
— Да-да!
Всякий человек, говорили они, обязан смотреть в лицо действительности.
Видеть только сиюминутное!
Все, что не попадало в эту категорию, — прочь.
Прекрасные литературные вымыслы, полет фантазии — бей влет.
И вот воскресным утром, тридцать лет назад, в 1975 году их поставили к библиотечной стенке: Санта-Клауса и Всадника без головы, Белоснежку, и Домового, и Матушку-Гусыню — все в голос рыдали! — и расстреляли их, потом сожгли бумажные замки и царевен-лягушек, старых королей и всех, кто «с тех пор зажил счастливо» (в самом деле, о ком можно сказать, что он с тех пор зажил счастливо!), и Некогда превратилось в Никогда!
И они развеяли по ветру прах Заколдованного Рикши вместе с черепками Страны Оз, изрубили Глинду Добрую и Озму, разложили Многоцветку в спектроскопе, а Джека Тыквенную Голову подали к столу на Балу Биологов!
Гороховый Стручок зачах в бюрократических зарослях!
Спящая Красавица была разбужена поцелуем научного работника и испустила дух, когда он вонзил в нее медицинский шприц.
Алису они заставили выпить из бутылки нечто такое, от чего она стала такой крохотной, что уже не могла больше кричать:
«Чем дальше, тем любопытственнее!» Волшебное Зеркало они одним ударом молота разбили вдребезги, и пропали все Красные Короли и Устрицы!
Он сжал кулаки.
Господи, как все это близко, точно случилось вот сейчас!
Лицо его побагровело, он задыхался.
Столь бурное извержение ошеломило мистера Бигелоу.
Он моргнул раз-другой и наконец сказал:
— Извините.
Не понимаю, о чем вы.
Эти имена ничего мне не говорят.
Судя по тому, что вы сейчас говорили, костер был только на пользу.
— Вон отсюда! — вскричал Стендаль.
— Ваша работа завершена, теперь убирайтесь, болван!
Мистер Бигелоу кликнул своих плотников и ушел.
Мистер Стендаль остался один перед Домом.
— Слушайте, вы! — обратился он к незримым ракетам.
— Я перебрался на Марс, спасаясь от вас, Чистые Души, а вас, что ни день, все больше и больше здесь, вы слетаетесь, словно мухи на падаль.
Так я вам тут кое-что покажу.
Я проучу вас за то, что вы сделали на Земле с мистером По.
Отныне берегитесь!
Дом Эшера начинает свою деятельность!
Он погрозил небу кулаком.
Ракета села.
Из нее важно вышел человек.
Он посмотрел на Дом, и серые глаза его выразили неудовольствие и досаду.
Он перешагнул ров, за которым его ждал щуплый мужчина.
— Ваша фамилия Стендаль?
— Да.
— Гаррет, инспектор из управления Нравственного Климата.