К тому же до них очень далеко идти.
Через всю Зеленую долину, за большой канал, потом вниз… И сегодня очень, очень жарко, и доктору Нлле будет приятно увидеть тебя.
Хорошо?
Она не ответила.
Ей хотелось вырваться и убежать.
Хотелось кричать.
Но она только сидела в кресле, словно пойманная в западню, и с окаменевшим лицом разглядывала свои пальцы, медленно шевеля ими.
— Илла, — буркнул он, — ты останешься дома, ясно?
— Да, — сказала она после долгого молчания.
— Останусь.
— Весь день?
Ее голос звучал глухо:
— Весь день.
Шли часы, а доктор Нлле все не появлялся.
Казалось, муж Иллы не очень-то удивлен этим.
Уже под вечер он, пробормотав что-то, подошел к стенному шкафу и достал зловещее оружие — длинную желтоватую трубку с гармошкой мехов и спусковым крючком на конце.
Он обернулся — на его лице была лишенная всякого выражения маска, вычеканенная из серебристого металла, маска, которую он всегда надевал, когда хотел скрыть свои чувства; маска, выпуклости и впадины которой в точности отвечали его худым щекам, подбородку, лбу.
Поблескивая маской, он держал в руках свое грозное оружие и разглядывал его.
Оно непрерывно жужжало — оружие, способное с визгом извергнуть полчища золотых пчел.
Страшных золотых пчел, которые жалят, убивают своим ядом и падают замертво, будто семена на песок.
— Куда ты собрался? — спросила она.
— Что?
— Он прислушивался к мехам, к зловещему жужжанию.
— Раз доктор Нлле запаздывает, черта с два стану я его ждать.
Пойду, поохочусь.
Скоро вернусь.
А ты останешься здесь, и никуда отсюда, ясно?
— Серебристая маска сверкнула.
— Да.
— И скажи доктору Нлле, что я приду.
Только поохочусь.
Треугольная дверь затворилась.
Его шаги удалились вниз по откосу.
Она смотрела, как муж уходит в солнечную даль, пока он не исчез.
Потом вернулась к своим делам: наводить чистоту магнитной пылью, собирать свежие плоды с хрустальных стен.
Она работала усердно и расторопно, но порой ею овладевала какая-то истома, и она ловила себя на том, что напевает эту странную, не идущую из ума песню и поглядывает на небо из-за хрустальных колонн.
Она затаила дыхание и замерла в ожидании.
Приближается…
Вот-вот это произойдет.
Бывают такие дни, когда слышишь приближение грозы, а кругом напряженная тишина, и вдруг едва ощутимо меняется давление — это дыхание непогоды, летящей над планетой, ее тень, порыв, марево.
Воздух давит на уши, и ты натянут как струна в ожидании надвигающейся бури.
Тебя охватывает дрожь.
Небо в пятнах, небо цветное, тучи сгущаются, горы отливают металлом.
Цветы в клетках тихонько вздыхают, предупреждая.
Волосы чуть шевелятся на голове.
Где-то в доме поют часы:
«Время, время, время, время…» Тихо так, нежно, будто капающая на бархат вода.
И вдруг — гроза!
Электрическая вспышка, и сверху непроницаемым заслоном рушатся всепоглощающие волны черного прибоя и громовой черноты.
Так было и теперь.