Он благодарил, краснея и запинаясь, и таким казался мальчишкой, что волна жалости поднялась в ней, жалости неодолимой, поистине материнской.
Она уже не помнила ни неотесанного парня, ни плененную душу, и мужчину, под чьим по-мужски жадным взглядом ей стало сладко и страшно.
Сейчас перед ней был просто мальчишка. Шершавой, заскорузлой рукой он жал ей руку и говорил запинаясь:
– Самый замечательный день в жизни.
Я… это… не привык я к такому…– Он беспомощно огляделся. – К таким вот людям, к домам… В новинку мне это… и нравится.
– Надеюсь, вы еще навестите нас, – говорила Руфь, пока он прощался с братьями.
Он нахлобучил кепку, смущенно, враскачку шагнул за дверь и исчез.
– Ну, что ты о нем скажешься – тотчас спросил Артур.
– Необыкновенно интересен… Будто свежим ветром подуло, – ответила она. – Сколько ему лет?
– Двадцать… почти двадцать один.
Я его сегодня спрашивал.
Мне-то казалось, он много старше.
«А я на три года старше», – думала она, целуя братьев и желая им спокойной ночи.
Глава 3
Мартин Иден спускался по ступеням, а рука сама сунулась в карман пиджака.
Вынырнула с коричневой рисовой бумагой и щепоткой мексиканского табаку, искусно свернула цигарку.
Он глубоко затянулся и медленно, неспешно выдохнул клуб дыма. – Черт побери! – громко сказал он с благоговейным изумлением. – Черт побери! – повторил он.
И еще раз пробормотал:
«Черт побери!»
Потом рука потянулась к воротничку, он сорвал его и сунул в карман.
Моросил холодный дождик, а Мартин обнажил голову, расстегнул жилет и зашагал враскачку, как ни в чем не бывало.
Он едва замечал, что дождит.
Восторженно грезил наяву, перебирал в мыслях все только что пережитое.
Наконец-то он встретил Женщину – он не часто думал об этом прежде, не склонен он был думать о женщинах, но такую ждал и смутно надеялся рано или поздно встретить.
Сидел с ней рядом за столом.
Жал ей руку, глядел ей в глаза и на миг увидал в них прекрасную душу… но нет, не прекраснее глаз, в которых светилась душа, не прекраснее плоти, в которую душа облечена.
О плоти он не думал, и это для него было внове, ведь женщины, которых он знал прежде, вызывали в нем только плотские желания.
А вот о ее плоти почему-то так не думалось.
Словно тело ее не такое, как у всех – бренное, подвластное недугам.
Нет, оно не просто оболочка души.
Оно – порождение души, чистое и благодатное воплощение ее божественной сути.
Ощущение божественности ошеломило его.
Спугнуло мечты и отрезвило его.
Никогда прежде не воспринимал он ни слов, ни указаний, ни намеков на божественное.
Никогда он в божественное не верил.
Он всегда был неверующим, всегда добродушно подсмеивался над судовыми священниками и их разговорами о бессмертии души.
За гробом жизни нет, возражал он, живешь здесь, сегодня, а потом – вечная тьма.
Но вот в глазах девушки он увидел душу, бессмертную душу, которая не может умереть.
Никогда еще никто, ни мужчина, ни женщина, не заставил его задуматься о бессмертии.
Только она пробудила эту мысль в первый же миг, первым взглядом.
И вот он идет, и перед глазами чуть светится ее лицо, бледное и серьезное, милое и чуткое, улыбается милосердно и нежно, как способна улыбаться лишь фея, и такой оно сияет чистотой, какую он и вообразить не мог.
Чистота эта сразила его, точно удар.
И испугала.
Он знавал и добро и зло, но даже не подозревал, что жизни может быть присуще чистота.
А теперь, в ней, он постиг чистоту как высшее воплощение доброты и непорочности, которые вместе составляют жизнь вечную.
И тотчас возникло честолюбивое желание тоже достичь вечной жизни.
Он и воды-то этой девушке поднести недостоин, это уж точно; неслыханная удача, сказочное везенье позволили ему увидеть ее в этот вечер, сидеть рядом, говорить с нею.
Все вышло случайно.
Нет здесь его заслуги.
Не достоин он такого счастья.