А вот сорок долларов, выигранные в конкурсе республиканской партии, он так и не получил.
Не зная, как извернуться, чтобы повидать Руфь, и решив, что если идти пешком из Северного Окленда до ее дома и обратно, на это уйдет уйма времени, Мартин выкупил из заклада велосипед, а черный костюм оставил.
Велосипед упражнял мускулы и, сберегая время для работы, позволял при этом встречаться с Руфью.
Для велосипедиста парусиновые брюки до колен и старый свитер – костюм вполне приличный, и можно было во второй половине дня поехать на прогулку вдвоем.
А поговорить с нею в доме Морзов больше не удавалось, там была в разгаре кампания развлечений, начатая ее матерью.
Те, кого Мартин там встречал и на кого еще совсем недавно смотрел снизу вверх, девушки и молодые люди из круга Руфи, стали ему скучны.
Они уже не казались ему существами высшей породы.
Нужда, разочарование и непомерная напряженная работа издергали его, он стал раздражителен, и разговоры этой публики его бесили.
И не потому, что он слишком возомнил о себе.
Узость их ума очевидна, если мерило – мыслители, чьи книги он прочитал.
В доме Руфи он не встречал людей, выделяющихся умом, за исключением профессора Колдуэла, но Колдуэла он встретил там только раз.
А прочие сплошь были тупицы, ничтожества, догматики и невежды.
Всего сильней поражало их невежество.
Что с ними стряслось?
Куда они девали свои познания?
Им доступны были те же книги, что и ему.
Как же они ничего не извлекли из этих книг?
Мартин знал, есть на свете великие умы, проницательные и трезвые мыслители.
Доказательства тому – книги, книги, благодаря которым он стал образованнее всяких морзов.
И он знал: в мире существуют люди и умнее и значительнее тех, кого он встречал у Морзов.
Он читал английские романы, где, случалось, светские господа и дамы беседовали о политике, о философии.
И он читал о салонах в больших городах, даже в Америке, где собираются вместе люди искусства и науки.
Когда-то он по глупости воображал, будто все хорошо одетые и выхоленные господа, стоящие над рабочим классом, наделены могуществом интеллекта и силой красоты.
Ему казалось, крахмальный воротничок – верный признак культуры, и он, введенный в заблуждение, верил, будто высшее образование и духовность – одно и то же.
Что ж, он будет пробираться дальше и выше.
И возьмет с собой Руфь.
Он так ее любит, и он уверен, она всюду будет блистать.
Он давно уже понял, что в детстве и юности ему мешало развиваться его окружение, а теперь осознал, что и Руфь была скована своим окружением.
Не оказалось у нее возможности совершенствоваться.
Книги на полках в отцовском кабинете, картины на стенах, ноты на фортепьяно – все это показное, все мишура.
К настоящей литературе, настоящей живописи, настоящей музыке Морзы и им подобные слепы и глухи.
Но превыше всего этого сама жизнь, а от жизни они безнадежно далеки, понятия о ней не имеют.
Они принадлежат к унитарианской церкви, носят маску терпимости, даже некоторого свободомыслия, и однако в своих естественнонаучных взглядах отстали на два поколения: они мыслят на уровне средневековья, а их понятия об основах бытия на земле и о вселенной поразили Мартина чисто метафизическим подходом, столь же молодым, как самый молодой народ на земле, и столь же древним, как пещерный человек, и еще древнее – подобное же мировосприятие в эпоху плейстоцена заставляло первого обезьяночеловека бояться темноты, а первого дикаря-иудея создать Еву из ребра Адама. Декарт сотворил идеалистическую теорию вселенной, исходя из представлений своего ничтожного "я", а знаменитый британский священник1 обрушился на эволюцию в столь злой сатире, что немедленно заслужил рукоплескания и его имя осталось пресловутой закорючкой на скрижалях истории.
Так Мартин думал, размышлял, и наконец его осенило, что разница между адвокатами, офицерами, дельцами, банковскими кассирами, между всеми теми, с кем он недавно познакомился, и хорошо ему знакомым рабочим людом, в сущности, состоит в том, что они по-разному едят, по-разному одеваются, селятся в разных кварталах.
Но и тем и другим безусловно недостает чего-то существенного, что нашел он а себе и в книгах.
Морзы показали ему все, чем блистает их. круг, и светила эти отнюдь его не ослепили.
Сам он – нищий и в рабстве у ростовщика, но он выше тех, с кем познакомился у Морзов, и сознает это; и когда, выкупив из заклада свой единственный приличный костюм, он почувствовал себя человеком и снова стал бывать среди них, в нем все дрожало от оскорбления – так чувствовал бы себя оскорбленным принц, которого судьба обретав жить среди козапасов. – ' Имеются в виду Джонатан Свифт и четвертая часть его знаменитой книги «Путешествия Гулливера». –
– Вы ненавидите и боитесь социалистов, – однажды за обедом сказал Мартин мистеру Морзу, – но почему?
Ведь вы не знаете ни их самих, ни их взглядов.
Разговор о социализме зашел оттого, что миссис Морз принялась до неприличия расхваливать мистера Хэпгуда.
Мартин терпеть не мог кассира и от одного упоминания об этом самовлюбленном пошляке начинал горячиться.
– Да, – сказал он, – говорят, Чарли Хэпгуд – подающий надежды молодой человек.
И это верно.
Он еще успеет стать губернатором штата и – как знать? – может, еще войдет и в сенат Соединенных Штатов.
– Почему вы так думаете? – спросила миссис Морз.
– Я слышал его речь во время предвыборной кампаний.
Она уж так хитроумно глупа и лишена всякой оригинальности и притом так убедительна, что руководители просто не могли не счесть его человеком надежным и подходящим, ведь его плоские рассуждения в точности соответствуют плоским рассуждениям рядового избирателя, и… ну, известно ведь, когда преподносить человеку его же собственные мысли, да еще принаряженные, это ему лестно.
– Право, мне кажется, вы завидуете мистеру Хэпгуду, – вступила в разговор Руфь.
– Упаси бог!
На лице Мартина выразился такой ужас, что миссис Морз кинулась в бой.