В следующий раз она привела с собой Германа Шмидта.
Мартин как положено принял гостей и поздравил, но речь его, слишком изящная и непринужденная, пришлась не по вкусу дубоватому жениху сестры.
Плохое впечатление еще усилилось оттого, что Мартин прочел стихи, посвященные прошлому приходу Мэриан.
Стихи были легкие, изысканные, Мартин назвал их
«Гадалка».
Прочитал он стихи и удивился: на лице сестры ни малейшего удовольствия.
Наоборот, глаза ее были с тревогой устремлены на жениха; Мартин проследил за ее взглядом и в асимметричных чертах этой почтенной личности прочел одно лишь хмурое, сердитое неодобрение.
О стихах не сказано было ни слова, гости вскоре ушли, и Мартин забыл об этом случае, хотя в ту минуту поразился: ему казалось, любая женщина, хотя бы и работница, должна быть польщена и рада, если о ней написаны стихи.
Через несколько дней Мэриан опять к нему пришла, на этот раз одна.
И, едва переступив порог, принялась горько упрекать его за то, как он себя вел.
– Послушай, Мэриан, ты так говоришь, будто стыдишься своих родных или, по крайней мере, своего брата, – с укором заметил Мартин.
– А я и стыжусь, – выпалила она.
От обиды в глазах у нее заблестели слезы, и Мартин растерялся.
Чем бы ни была вызвана эта обида, она непритворна.
– Да с чего твоему Герману ревновать, Мэриан, я же твой брат и стихи написал о собственной сестре?
– Он не ревнует, – всхлипнула Мэриан. – Он говорит, это неприлично, не… непристойно.
Ошарашенный Мартин протяжно присвистнул, потом разыскал и перечел копию
«Гадалки».
– Ничего такого тут нет, – сказал он наконец, протягивая листок сестре. – Прочти сама и покажи, что тут непристойно. Так ты, кажется, сказала?
– , Он говорит, есть, ему видней, – был ответ. Мэриан отмахнулась от листка, поглядела на него с отвращением. – И он говорит, ты должен это изорвать.
Он говорит, не желает он, чтоб про его жену такое писали, а каждый потом читай.
Стыд, говорит, какой, он этого не потерпит.
– Послушай, Мэриан, да это же чепуха, – начал Мартин и вдруг передумал.
Перед ним несчастная девчонка, все равно переубеждать ее или ее мужа бесполезно, и хотя вся история бессмысленна и нелепа, он решил покориться.
– Ладно, – объявил он, мелко изорвал рукопись и бросил в корзинку.
Хорошо уже то, что первый экземпляр все-таки отдан в редакцию одного из нью-йоркских журналов.
Мэриан с мужем ничего не узнают, и ни ему самому, ни им, ни кому другому не повредит, если милое, безобидное стихотворение когда-нибудь напечатают.
Мэриан потянулась было к корзинке, замешкалась, попросила.
– Можно?
Мартин кивнул и задумчиво смотрел, как она собирает бумажные клочки – наглядное свидетельство успеха ее миссии – и сует в карман жакета.
Она напомнила ему Лиззи Конноли, хотя не так была полна жизни, дерзости, великолепного задора, как та повстречавшаяся ему дважды девушка-работница.
И однако они очень схожи – одеждой, повадками, и Мартин улыбнулся про себя, представив забавную картинку: вот которая-нибудь из них появляется в гостиной миссис Морз.
Но веселость угасла, и его обдало холодом безмерного одиночества.
Эта его сестра и гостиная Морзов – вехи на дороге, по которой он идет.
И он оставил их позади.
Он с нежностью оглядел немногие свои книги.
Только они ему и остались, единственные его друзья.
– Что такое? – в изумлении спросил он, вдруг возвращенный к действительности.
Мэриан повторила вопрос.
– Почему я не поступаю на службу? – Мартин рассмеялся, но не совсем искренне. – Я вижу, этот, твой Герман накрутил тебя.
Сестра покачала головой.
– Не ври, – резко сказал Мартин, и Мэриан виновато кивнула, подтверждая справедливость обвинения.
– Так вот, скажи своему Герману, чтоб не совался куда не следует. Скажи, мол, когда я пишу стихи о девушке, за которой он ухаживает, это его дело, а остальное его не касается.
Понятно?
По-твоему, писатель из меня не получится, так? – продолжал он. – По-твоему, никчемный я человек?.. ничего не добился и позорю своих родных?
– По мне, ты бы лучше определился на место, – твердо сказала Мэриан, она явно говорила искренне. – Герман сказал….
– К чертям Германа! – добродушно перебил Мартин. – Я вот что хочу знать: когда вы поженитесь.
И узнай у своего Германа, соизволит ли он принять от меня свадебный подарок.
Сестра ушла, а Мартин призадумался и разок-другой рассмеялся, но горек был его смех – он видел, что сестра и ее жених, и все и каждый, будь то люди его класса или класса, к которому принадлежит Руфь, одинаково подгоняют свое ничтожное существованьице под убогие ничтожные шаблоны; косные, они сбиваются в стадо, в постоянной оглядке друг на друга, они рабы прописных истин и потому безлики и неспособны жить подлинной жизнью.
Вот они проходят перед ним вереницей призраков: Бернард Хиггинботем об руку с мистером Батлером, Герман Шмидт плечом к плечу с Чарли Хэпгудом, и одного за другим и попарно он оценивал их и отвергал, оценивал по меркам разума и морали, которым его научили книги.