– Ты читала множество моих вещей, – резко продолжал он. – Что ты о них думаешь?
Они безнадежно плохи?
А если сравнить с тем, что пишут другие?
– Но других печатают, а твое… твое нет.
– Это не ответ.
По-твоему, литература вовсе не мое призвание?
– Тогда я отвечу. – Руфь собралась с духом. – Я не думаю, что ты создан писателем.
Прости меня, милый.
Ты заставил меня сказать это прямо. И ты ведь знаешь, в литературе я разбираюсь лучше тебя.
– Да, ты бакалавр изящных искусств, – раздумчиво сказал Мартин, – должна бы разбираться… Но я еще не все сказал, – продолжал он после тягостного для обоих молчания. – Я знаю, на что способен.
Никто не знает этого лучше меня.
Я добьюсь успеха.
Меня не остановишь.
Мысли так и кипят во мне, ждут воплощения в стихах, в прозе, в статьях.
Нет, я не прошу, чтобы ты поверила в это.
Не прошу верить ни в меня, ни во все то, что я пишу.
Об одном прошу: люби меня и верь в любовь.
Год назад я просил тебя дать мне два года.
Один мне еще остался.
И я верю, клянусь тебе, еще до того, как он кончится, я добьюсь успеха.
Помнишь, ты когда-то сказала: чтобы стать писателем, мне надо пройти через ученичество.
Что ж, я и прошел.
Я гнал вовсю, я уложился в недолгий срок.
В конце пути ждала меня ты, и я не давал себе поблажки.
Я забыл, что значит спокойно уснуть, понимаешь?
243 Поспать всласть и проснуться, просто оттого что выспался, – как давно я этого не знаю.
Теперь меня поднимает будильник.
Я завожу будильник на тот или иной час, смотря по тому, раньше или позже лег, и это последние мои осмысленные движения– завожу будильник, гашу лампу и проваливаюсь в сон.
Если за чтением я начинаю клевать носом, я откладываю серьезную книгу и берусь за более легкую.
А если начинаю засыпать и над ней, бью кулаком по голове– гоню сон.
Где-то я читал про человека, который боялся уснуть.
Да, у Киплинга.
Человек этот приспособил шпору– когда засыпал, в обмякшее тело впивалось стальное острие.
Ну, и я сделал то же самое.
Я смотрю на часы и решаю не убирать свою шпору до полуночи, или до часу, или до двух.
И если засыпаю раньше времени, она меня пришпоривает.
Месяцами я спал со шпорой.
Я дошел до того, что пять с половиной часов сна стали мне казаться непозволительней роскошью.
Теперь я сплю четыре часа.
Я изголодался по сну.
Бывает, от недосыпа я брежу наяву, бывает, меня соблазняет смерть– ее покой и сон, бывает, меня преследуют строки Лонгфелло:
Молчаливо глубокое море, Все в нем спит без тревоги и горя. Только шаг – в тишину, в глубину – И ко дну– и навеки усну.
Это, разумеется, чепуха.
Просто сдают нервы, переутомлен мозг.
Но ведь главное– ради чего все это?
Ради тебя.
Чтобы сократить срок ученичества.
Чтобы поторопить Успех.
Теперь ученичество окончено.
Я знаю, как снаряжен.