Даю голову на отсечение, каждый месяц я узнаю больше, чем обычный студент колледжа за год.
Я это знаю, поверь.
Я не стал бы тебе все это рассказывать, но мне позарез необходимо, чтобы ты меня поняла.
Это не похвальба.
Мое мерило – книги.
Сегодня твои братья – дикари, невежды по сравнению со мной, столько знаний я выжал из книг, пока они спали.
Было время, я хотел прославиться.
Сейчас слава меня мало заботит.
Мне нужна ты, по тебе я изголодался больше, чем по еде, по одежде, по признанию.
Есть у меня мечта: положить голову тебе на грудь и спать долго, долго… года не пройдет, и мечта моя сбудется.
244 Исходящая от Мартина сила волна за волной обдавала Руфь, и как раз тогда, когда он был всего упорней, неподатливей, ее всего неодолимей влекло к нему.
Неукротимая заразительная энергия трепетала сейчас страстью в его голосе, сверкала в глазах всей мощью ума и бьющей через край жизни.
В этот миг на один только миг уверенность Руфи дала трещину, и в просвет она увидела подлинного Мартина Идена, великолепного, непобедимого; и как бывают минуты слабости у дрессировщика, так и Руфь на миг усомнилась было, сумеет ли приручить этого неистово самобытного человека. —
– И еще одно, – стремительно продолжал Мартин– Ты меня любишь.
Но почему?
Как раз за то, что, есть во мне и что заставляет меня писать.
Любишь, потому что я в чем-то не такой, как мужчины, которых ты знала и могла бы полюбить.
Я не создан для конторы или бухгалтерии, для торгашеского крохоборства и всяческого крючкотворства.
Заставь меня заняться всем этим– стать таким, как все эти люди, выполнять ту же работу, дышать тем же воздухом, исповедовать те же взгляды, – и ты уничтожишь разницу между нами, уничтожишь меня, уничтожишь именно то во мне, что любишь.
Я жив тем, что жажду писать.
Будь я заурядный болван, я бы не захотел писать, а ты бы не захотела меня в мужья.
– Но ты забываешь, – прервала Руфь, быстрый ум ее мгновенно уловил нехитрую параллель: – Всегда были чудаки-изобретатели, одержимые несбыточными мечтами, пытались, например, изобрести вечный двигатель, а их семьи из-за этого голодали.
Несомненно, жены любили их и страдали вместе с ними и за них, но не за сумасбродное увлечение каким-нибудь вечным двигателем, а вопреки ему.
– Верно, – был ответ. – Но не все изобретатели были чудаками, иные голодали, стараясь изобрести вещи полезные и осуществимые, и, как известно, иногда им это удавалось.
Право же, я не стремлюсь к невозможному…
– Ты сам называл это «достичь невозможного», – вставила Руфь.
– Это же не буквально.
Я стремлюсь к тому, что удавалось другим до меня, – писать и зарабатывать этим на хлеб.
245 Руфь промолчала, и это подхлестнуло Мартина.
– Значит, по-твоему, моя цель такая же несбыточная мечта, как вечный двигатель? – спросил он.
Руфь сжала его руку– ласково, с нежностью матери, жалеющей обиженного ребенка, и для Мартина это было внятным ответом.
А для Руфи он в ту минуту и правда был лишь обиженный ребенок, одержимый, стремящийся к невозможному.
К концу разговора она опять напомнила, как настроены против него ее отец и мать.
– Но ты меня любишь? – спросил Мартин.
– Да!
Да! – воскликнула Руфь.
– А я люблю тебя, не их, и пускай делают что хотят, мне все равно. – В голосе Мартина звучало торжество. – Я верю в твою любовь, и не страшна мне их враждебность.
В этом мире все может сбиться с дороги, только не любовь.
Любовь не станет на ложный путь, разве что она малодушный недокормыш.
Глава 31
Мартин случайно встретил на Бродвее свою сестру, – случай оказался счастливый, хотя Мартин и растерялся.
Гертруда ждала на углу трамвая и первая увидела брата, заметила, какое у него напряженное, исхудалое лицо, какое отчаяние и тревога в глазах.
Мартина и вправду терзали тревога и отчаяние.
Он только что был у ростовщика, пытался выжать еще немного денег за велосипед, но тщетно.
С наступлением дождливой осени Мартин заложил велосипед, а черный костюм придержал.
– У вас еще есть черный костюм, – отвечал ему ростовщик, который знал на память все его имущество. – Не вздумайте сказать, что вы заложили костюм у этого еврея Липки.
Потому что тогда…
Вид у него был угрожающий, и Мартин поспешно воскликнул:
– Нет-нет, костюм у меня.
Но он мне нужен для одного дела.