– Прекрасно, – сказал процентщик помягче. – И мне он нужен для дела, иначе я не могу вам дать денег.
По-вашему, я сижу тут для собственного удовольствия?
246 – Но ведь велосипед стоил сорок долларов, и он в хорошем состоянии, – заспорил Мартин. – А вы мне дали под него всего только семь долларов.
Нет, даже не семь, шесть с четвертью – взяли вперед проценты.
– Хотите еще немного денег, несите костюм, – был ответ, и Мартин вышел из душной лавчонки в таком отчаянии, что оно отразилось на его лице и вызвало у сестры жалость.
Едва они встретились, с Телеграф-авеню подошел трамвай и остановился, впуская послеобеденных покупателей.
Мартин помог Гертруде подняться на ступеньку, сжал ей руку повыше локтя, и она поняла, это он прощается.
Она обернулась, посмотрела на него.
При виде его изможденного лица ее опять пронзила жалость.
– Ты не едешь? – спросила она.
И тотчас сошла с трамвая.
– Я пешком… надо же размяться, – объяснил Мартин.
– Ну и я с тобой пройдусь квартал-другой, – заявила миссис Хиггинботем. – Может, и мне получшеет.
Что-то я последние дни вроде как вареная.
Мартин глянул на нее – да, недаром она пожаловалась: одета неряшливо, появилась нездоровая полнота, плечи ссутулились, лицо усталое, обмякшее и походка тяжелая, деревянная, какая-то пародия на походку человека раскованного, не обремененного заботами.
– Хватит, дальше не ходи, – сказал Мартин на первом же углу, хотя она и так уже остановилась, – сядешь на следующий трамвай.
– Господи! До чего ж я уморилась! – тяжело дыша, сказала Гертруда. – Так ведь и ты еле шлепаешь в эдаких-то башмаках.
Подметки совсем прохудились, до Северного Окленда нипочем не дойдешь.
– У меня дома еще пара, получше, – сказал Мартин.
– Приходи завтра обедать, ладно? – неожиданно пригласила сестра. – Мистера Хиггинботема не будет.
В Сан-Леандро поедет, дела у него.
Мартин покачал головой, но, услыхав про обед, не совладал с собою – глаза блеснули, выдавая, что он голоден как волк. 247
– У тебя ни гроша, Март, вон ты почему пешком идешь.
Размяться! – Гертруда хотела презрительно фыркнуть, но только засопела. – Стой-ка, обожди. – И, порывшись в сумке, сунула Мартину в руку пять долларов. – Я и позабыла. Март, у тебя ж был день рождения, – запинаясь, пробормотала она.
Мартин невольно зажал в руке монету.
Тотчас понял, нельзя ее принять, и замер, раздираемый сомнениями.
Этот золотой означал пищу, жизнь, бодрость духа и тела, силу писать дальше, и – как знать? – может быть, написать что-то такое, что принесет множество золотых.
Перед глазами засветились рукописи двух только что законченных эссе.
Вот они валяются под столом на кипе возвращенных рукописей, ведь у него нет марок, и вот перед глазами отпечатанные на машинке названия: «Служители тайны» и
«Колыбель красоты».
Он еще ни одному журналу их не предлагал.
Они настоящие, как все, что он писал в этом роде.
Если бы только у него были для них марки!
Уверенность, что в конце концов ему повезет, верный союзник голода, вспыхнула в нем, и он поспешно опустил монету в карман.
– Я отдам, Гертруда, в сто раз больше отдам, – сглотнув ком в горле, выговорил Мартин, глаза его влажно заблестели. – Помяни мое слово! – вдруг уверенно воскликнул он. – Года не пройдет, высыплю тебе в руки ровно сотню этих желтеньких кругляшей.
Я не прошу тебя верить.
Вот подожди– и увидишь.
А Гертруда и не верила.
От недоверчивости ей стало не по себе, и, не найдя более подходящих слов, она сказала:
– Голодный ты, Март, я уж знаю.
По тебе сразу видать.
Приходи почаще обедать.
Как мистера Хиг-гинботема дома не будет, я к тебе пошлю кого из ребятишек.
И слышь, Март…
Он ждал, в глубине души уже зная, что она сейчас скажет, слишком ясен был ему ход ее мыслей.
– Не пора ль тебе, Март, найти место?
– А ты не думаешь, что я добьюсь своего? – спросил Мартин.
Гертруда покачала головой.
– Никто в меня не верит, Гертруда, только я сам, – страстно, с вызовом сказал Мартин. – У меня уже есть хорошие вещи, и немало, и рано или поздно их купят. 248
– А ты почем знаешь, что они хорошие?