– Рад это слышать, – был ответ. – Если крохи моих знаний сокращают мой путь к истине, это весьма утешительно.
Хотя меня весьма мало интересует, прав я или неправ.
Все равно это бесполезно.
Человеку не дано узнать абсолютную истину.
– Вы ученик Спенсера! – торжествующе воскликнул Мартин.
– С юности его не читал, да и тогда читал только его
«Образование».
– Вот бы мне так мимоходом подхватывать знания. – выпалил Мартин полчаса спустя.
Он придирчиво оценивал умственный багаж Бриссендена. – Вы – настоящий философ, вот что самое поразительное.
Вы утверждаете как аксиому новейшие факты, которые науке удалось установить только a posteriori '.
Вы делаете верные выводы мгновенно.
Вы сокращаете путь, да еще как.
Вы устремляетесь к истине со скоростью света, это какой-то дар сверхмысли.
– Да, как раз это всегда тревожило преподобного Джозефа и брата Даттона, – сказал Бриссенден. – Нет, нет, сам я отнюдь не служитель божий.
Просто мне повезло– по прихоти судьбы я получил образование в католическом колледже.
А вы где набирались познаний?
Мартин рассказывал, а сам внимательно присматривался к Бриссендену, ничего не упускал, перебегал взглядом с длинного худого аристократического лица и сутулых плеч к брошенному на соседний стул пальто, карманы которого вытянулись и оттопырились под грузом книг.
Лицо Бриссендена и длинные узкие кисти рук темны от загара, даже слишком темны, подумал Мартин.
Странно это.
Бриссенден явно не охотник до загородных прогулок.
Где же его так обожгло солнцем?
Что-то недоброе почудилось Мартину в этом загаре, когда он опять и опять вглядывался в узкое лицо с обтянутыми скулами и впалыми щеками, украшенное орлиным носом на редкость красивой формы.
Глаза самой обыкновенной величины.
Не такие уж большие, но и не маленькие, неприметно карие; но в них тлел огонек, вернее, таилось нечто двойственное, до странности противоречивое.
В глазах был неукротимый вызов, даже какая-то жестокость, и однако взгляд этот пробуждал жалость.
Мартин поймал себя на том, что невесть почему жалеет Бриссендена – впрочем, очень скоро ему предстояло узнать почему.
– А я чахоточный, – небрежно объявил Бриссенден чуть погодя, сказав перед тем, что вернулся из Аризоны. – Я прожил там два года из-за тамошнего климата. – ' Исходя из опыта (лат.). –
– А опять в здешнем климате жить не боитесь?
– Боюсь?
Бриссенден всего лишь повторил то, что сказал Мартин.
Но его лицо, лицо аскета, ясней слов сказало, что он не боится ничего.
Глаза сузились, глаза орла, и у Мартина перехватило дыхание, он вдруг увидел Орлиный клюв, расширенные ноздри, – воплощенная гордость, дерзкая решимость.
Великолепно, с дрожью восторга подумал Мартин, даже сердце забилось сильнее.
А вслух он процитировал:
Под тяжкой палицей судьбы Я не склоняю головы.
– Вы любите Хенли, – сказал Бриссенден, лицо его мгновенно изменилось, оно засветилось безмерной добротой и нежностью. – Ну конечно, иначе просто быть не могло.
Хенли!
Отважная душа.
Среди нынешних рифмоплетов – журнальных рифмоплетов– он возвышается точно гладиатор среди евнухов.
– Вы не любите журналы? – несмело, с сомнением в голосе спросил Мартин.
– А вы любите? – гневно рявкнул Бриссевден, Мартин даже испугался.
– Я… Я пишу… вернее, пытаюсь писать для журналов, – запинаясь, выговорил он.
– Это лучше, – смягчился Бриссенден. – Вы пытаетесь писать, но не преуспели.
Уважаю ваш неуспех и восхищаюсь им.
Я понимаю, как вы пишете.
Это сразу видно. В том, что вы пишете, есть одно свойство, которое закрывает путь в журналы.
Есть мужество, а этот товар журналам не требуется.
Им нужны нюни и слюни, и, видит бог, им это поставляют, только не вы.
– Я не гнушаюсь поделок, – возразил Мартин.
– Наоборот…– Бриссенден чуть помолчал, оценил бесцеремонным взглядом бьющую в глаза бедность Мартина, оглядел сильно потрепанный галстук и замахрившийся воротничок, лоснящиеся рукава пиджака, бахрому на одной манжете, перевел взгляд на впалые щеки Мартина. – Наоборот, поделки гнушаются вас, так гнушаются, что и не надейтесь стать с ними вровень.