– Пошли, – согласился Мартин, – и подбросим монету: если я проиграю, плачу я.
Грабители и ограбленный выпили вместе, полюбовно решив, что сражение выиграл сильнейший и что пятнадцать долларов за
«Пери и жемчужину» но праву принадлежат сотрудникам «Осы».
Глава 34
Артур остался у калитки, а Руфь поднялась по ступенькам Марииного крыльца.
Она слышала быстрый стук пишущей машинки и, когда Мартин впустил ее в комнату, увидела, что он заканчивает последнюю страницу какой-то рукописи.
Руфь приехала удостовериться, будет ли он у них на обеде в День благодарения, но не успела, Мартин был слишком полон другим.
– Послушай, сейчас я тебе это прочту! – воскликнул он, раскладывая экземпляры и аккуратно выравнивая стопки. – Это последний мой рассказ, он совсем непохож на все прежние.
До того непохож, что мне даже страшно, и все-таки в душе я надеюсь, что он получился.
Будь судьей.
Это из жизни на Гавайях.
Я его назвал
«Уики-Уики».
Лицо Мартина горело жаром творчества, а Руфь в его холодной комнате пробирала дрожь, и при встрече ее поразило, какие холодные у Мартина руки.
Она внимательно слушала, пока он читал, и хотя, изредка поднимая глаза, он видел на ее лице одно лишь неодобрение, но, дочитав, спросил:
– Честно, что ты об этом думаешь?
– Я… я не знаю, – ответила Руфь. – А это можно… по-твоему, это удастся где-нибудь напечатать?
– Боюсь, что нет, – признался Мартин. – Для журналов слишком сильно.
Но рассказ настоящий, честное слово, настоящий!
– Но почему ты упорно пишешь так, что тебя заведомо не напечатают? – неумолимо продолжала Руфь. – Разве ты пишешь не для того, чтобы заработать на жизнь?
– Да, верно, но проклятый рассказ оказался сильней меня.
Я не мог удержаться.
Он требовал, чтобы его написали.
– Но этот герой, этот Уики-Уики, почему он у тебя так грубо выражается?
Конечно же, такая грубость оскорбит читателей, и конечно, именно поэтому редакторы справедливо отвергают твои работы.
– Потому что настоящий Уики-Уики разговаривал бы именно так.
– Но это дурной вкус.
– Это жизнь, – горячо ответил Мартин. – Это правда.
Это настоящее.
А я должен писать жизнь такой, какой я ее вижу.
Руфь не ответила, с минуту длилось неловкое молчание.
Мартин не мог толком ее понять оттого, что любил, а она не могла его понять оттого, что слишком он был крупен и не укладывался в тесные рамки ее понятий.
– Кстати, я получил гонорар в «Трансконтинентальном», – сказал Мартин, стараясь направить разговор в более спокойное русло.
Перед глазами предстала усатая троица, какой он ее видел напоследок, выжав свои четыре доллара девяносто центов и проездной билет, и он фыркнул.
– Значит, придешь! – радостно воскликнула Руфь. – Я затем и приехала, чтобы узнать.
– Приду? – рассеянно пробормотал Мартин. – Куда?
– Ну как же, завтра на обед.
Ты же собирался, если получишь эти деньги, выкупить костюм.
– Совсем забыл, – смиренно признался он, – Понимаешь, сегодня утром полицейский забрал двух Марииных коров и теленка, взяли за потраву, и… ну, так вышло, у Марии не было ни гроша, и пришлось мне заплатить за нее штраф.
Вот и ухнули пять долларов «Трансконтинентального»– весь «Колокольный звон» ухнул в карман полицейского.
– Значит, не придешь?
Мартин оглядел свое одеяние.
– Не могу.
Слезы разочарования и укора заблестели в голубых глазах Руфи, но она ничего не сказала.
– В следующий День благодарения я приглашу тебя на обед у Дельмонико, – весело сказал Мартин, – или пообедаем в Лондоне, или в Париже, где захочешь.
Вот увидишь!
– На днях я видела в газете сообщение, что в железнодорожном почтовом ведомстве открылось несколько вакансий, – вдруг сказала Руфь. – Ты ведь по конкурсу прошел первым, не так ли?
Пришлось Мартину сознаться, что ему предлагали место, но он отказался.
– Я был так уверен… я и сейчас уверен… в себе, – сказал он под конец. – Через год я буду зарабатывать больше, чем десяток почтовых служащих.
Подожди и сама увидишь.