Трамвай пересекал местность, отделявшую Окленд от Беркли, дома здесь были редки, и Мартин глядел в оба, чтоб не прозевать знакомый двухэтажный домик с самодовольной вывеской «Розничная торговля Хиггинботема за наличный расчет».
На углу Мартин Иден сошел.
Задержался взглядом на вывеске.
Она говорила ему больше, чем сами слова.
Буквы и те выдавали самовлюбленное ничтожество, душонку, склонную к мелким подлостям.
Бернард Хиггинботем был женат на сестре Мартина, и Мартин Идеи хорошо его изучил.
Он отпер дверь своим ключом и поднялся на второй этаж.
Здесь обитал его зять.
Бакалейная лавка помещалась внизу.
В воздухе стоял запах гниющих овощей.
Ощупью пробираясь по коридору, Мартин споткнулся об игрушечную коляску, брошенную кем-то из его многочисленных племянников и племянниц, и с грохотом стукнулся о дверь.
«Скряга! – пронеслась мысль. – Скаредничает, грошовую лампочку не зажжет, а квартирантам недолго и шею сломать».
Он нашарил дверную ручку и вошел в освещенную комнату, где сидели его сестра и Хиггинботем.
Она латала мужнины брюки, а он, тощий, длинный, развалился на двух стульях, – со второго свешивались ноги в поношенных домашних туфлях.
Оторвавшись от газеты, он взглянул поверх нее на вошедшего темными лживыми колючими глазами.
При виде зятя в Мартине всегда поднималось отвращение.
Никак не понять, что нашла в этом Хиггинботеме сестра.
Этакое вредное насекомое, так и подмывает раздавить его ногой.
«Hичего, когда-нибудь я еще набью ему морду,»– нередко утешал себя Мартин, вынужденный терпеть его присутствие.
Глазки зятя, злобные, точно у хорька, впились в него с неудовольствием.
– Ну, чего еще? – резко спросил Мартин. – Bыкладывай.
– Эту дверь красили только на прошлой неделе, – угрожающе и вместе жалобно произнес мистер Хиггинботем. – А ты знаешь, сколько нынче дерут профсоюзники.
Ходил бы поосторожней.
Мартин собрался было ответить, да раздумал – что толку связываться.
Не задерживаясь взглядом на подлом, мерзком человечишке, он посмотрел на литографию на стене.
И поразился.
Прежде она всегда нравилась ему, а сейчас будто увидел впервые.
Барахло – вот что это такое, как все и этом доме.
Мысленно он вернулся в дом, откуда только что ушел, и увидел сперва картины, а потом Ее – пожимая ему руку на прощанье, она глядела на него так славно, по-доброму.
Он забыл, где находится, забыл про Бернарда Хиггинботема, пока сей джентльмен не спросил:
– Призрак что ли увидел?
Мартин очнулся, посмотрел в ехидные, свирепые, трусливые глаза-бусинки, и перед ним, как на экране, возникли эти же глаза, когда Хиггинботем продает что-нибудь внизу, в лавке, – подобострастные, самодовольные, масленые и льстивые.
– Да, – ответил Мартин. – Увидел призрак.
Спокойной ночи.
Спокойной ночи, Гертруда.
Он пошел из комнаты, споткнулся о распоровшийся шов заштопанного ковра.
– Не хлопай дверью, – остерег Хиггинботем.
Мартина бросило в жар, но он сдержался и без стука притворил за собой дверь..
Хиггинботем с торжеством поглядел на жену.
– Напился, – хрипло прошептал он. – Говорил я тебе, малый напьется.
Она покорно кивнула.
– Глаза у него очень блестели, – согласилась она, – и воротничка нету, а уходил в воротничке.
Но, может, и всего-то выпил стаканчик-другой.
– Да его ноги не держат, – заявил супруг. – Я-то видел.
Идет – спотыкается.
Сама слыхала, в коридоре чуть не грохнулся.
– Наверно, об Алисину коляску споткнулся, – сказала она, – В темноте не видать.
В душе Хиггинботем поднимался гнев, и голос он тоже возвысил.
Весь день в лавке он был тише воды, ниже травы, дожидаясь вечера, когда среди домашних можно наконец стать самим собой.
– Говорят тебе, твой драгоценный братец пришел пьяный.