Сквозь пар, поднимающийся над пуншем, отрадно было видеть бледное, изнуренное лицо друга.
– Я тоже не бездельничал, – заявил Бриссенден. выслушав отчет Мартина о том, что он успел написать.
Он вытащил из внутреннего кармана рукопись и протянул Мартину, тот прочитал заглавие и удивленно посмотрел на Бриссендена.
– Да, именно, – засмеялся Бриссенден. – Неплохое название, а?
«Эфемерида»… то самое слово.
Я от вас его услышал, вы так назвали человека, он у вас всегда несгибаемый, одухотворенная материя, последний из эфемерид, гордый своим существованием в краткий миг, отведенный ему под солнцем.
Это гвоздем засело у меня в голове – и пришлось написать, чтобы от этого избавиться.
Скажите, каково это на ваш взгляд.
Мартин стал читать, и поначалу вспыхнул, а потом побледнел.
Это было само совершенство.
Форма одержала победу над содержанием, если это можно назвать победой – все содержание, до последнего атома, было выражено с таким мастерством, что у Мартина от восторга закружилась голова, на глаза навернулись жаркие слезы, по спине пошел холодок.
То была большая поэма, в шестьсот или семьсот строк, – причудливая, поразительная, загадочная.
Необычайные, невероятные стихи, однако вот они, небрежно написанные черным по белому.
Они – о человеке и его напряженнейших духовных исканиях, о его мысли, проникающей в бездны космоса в поисках отдаленнейших солнц и спектров радуги.
То был безумный разгул воображения умирающего, чье дыхание прерывается всхлипом и слабеющее сердце неистово трепещет перед тем, как остановиться навсегда.
В этом величавом ритме с громом восставали друг на друга холодные светила, проносились вихри звездной пыли, сталкивались угасшие солнца, и вспыхивали в черной пустоте новые галактики; и тонкой серебряной нитью пронизывал все это немолчный, слабый, чуть слышный голос человеческий, жалобное лепетанье средь воплей планет и грохота миров.
– Такого в литературе еще не было, – сказал Мартин, когда к нему наконец вернулся дар речи. – Потрясающие стихи!.. потрясающие!
Мне просто в голову ударило.
Я как пьяный.
Этот великий и тщетный вопрос… Я ни о чем другом думать не могу.
Этот вопрошающий вечный голое человеческий, неустанная тихая жалоба все заучит в ушах.
Он словно комариный похоронный марш среди трубного зова слонов ,и львиного рыка.
Голос едва слышен, а жажда его неутолима.
Я говорю глупо, знаю, но поэма чудо, вот что.
Ну как вам это удается?
Как?
Мартин перевел дух и снова принялся восхвалять поэму.
– Я больше не стану писать.
Я бездарь.
Вы показали мне, что такое работа настоящего мастера.
Гений!
Это не просто гениально.
Это больше, чем гениально.
Это обезумевшая истина.
Это настоящее, дружище, в каждой строчке настоящее.
Хотел бы я знать, понимаете ли вы это, вы, философ.
Сама наука не может вас опровергнуть.
Это прозрение, выкованное из черного металла космоса и обращенное в великолепные звучные ритмы.
Вот, больше я не скажу ни слова!
Я потрясен, раздавлен.
Хотя нет, еще одно.
Позвольте, я найду для нее издателя.
Бриссенден усмехнулся,
– Нет в христианском мире журнала, который посмел бы ее напечатать… сами понимаете.
– Ничего такого я не понимаю.
Я понимаю другое: любой журнал в христианском мире мигом за нее ухватится.
Такое на дороге не валяется.
Это не просто поэма года.
Это поэма века.
– Хотел бы я поймать вас на слове.