– Не будьте таким уж пессимистом, – предостерег его Мартин. – Редакторы журналов не сплошь болваны.
Я-то знаю.
Давайте держать пари.
Спорю на что угодно – вашу
«Эфемериду» примет если не первый же, так второй журнал.
– Ухватился бы за ваше предложение, только одно меня удерживает, – сказал Бриссенден и, помолчав, продолжал: – Вещь хороша… лучше всего, что я написал.
Я-то знаю.
Это моя лебединая песнь.
Я чертовски ею горжусь.
Боготворю ее.
Это получше виски.
Великолепная вещь, совершенство, о такой я мечтал, когда был молод и простодушен, полон прелестных иллюзий и чистейших идеалов.
И вот теперь, на пороге смерти я ее написал. И не хочу я, чтобы ею завладело, осквернило стадо свиней.
Нет, я не иду на пари.
«Эфемерида» моя.
Я создал ее и поделился с вами.
– А как же другие? – возразил Мартин. – Назначение красоты – дарить человечеству радость.
– Это моя красота.
– Не будьте эгоистом.
– Я не эгоист, – сказал Бриссенден и сдержанно усмехнулся, как всякий раз, когда он бывал доволен тем, что готово было слететь с его тонких губ. – Я щедр и самоотвержен, как изголодавшийся боров.
Тщетно пытался Мартин поколебать его решение..
Твердил, что его ненависть к журналам – сумасбродство, фанатизм, он в тысячу раз достойнее презрения, чем юнец, который сжег храм Дианы в Эфесе.
Под градом обвинений Бриссенден преспокойно прихлебывал пунш и соглашался: да, все так, все справедливо, за исключением того, что касается журнальных редакторов.
Его ненависть к ним не знала границ, и нападал он на них еще яростнее Мартина.
– Пожалуйста, перепечатайте дли меня «Эфемериду», – сказал он. – Вы это сделаете в тысячу раз лучше любой машинистки.
А теперь я хочу вам кое-что посоветовать. – Он вытащил из кармана пальто пухлую рукопись. – Вот ваш
«Позор солнца».
Я его прочел, и не один раз, а дважды, трижды… Это высшая похвала, на какую я способен.
После ваших слов об
«Эфемериде» мне следует молчать.
Но одно я вам скажу: когда
«Позор солнца» напечатают, то-то будет шуму.
Разгорятся споры, которые принесут вам тысячи долларов, так как сделают вас знаменитым.
Мартин рассмеялся.
– Сейчас вы посоветуете отправить «Позор» в журналы.
– Ни в коем случае… разумеется, если вы хотите, чтобы его напечатали.
Предложите рукопись первоклассным издательствам.
Найдется рецензент, который будет достаточно безумен или достаточно пьян, в даст о ней благоприятный отзыв.
Вы много читали.
Суть прочитанного переплавилась в вашем мозгу и вылилась в «Позор солнца», настанет день, когда Мартин Иден прославится, и не последнюю роль в этом сыграет «Позор Солнца».
Итак, найдите для нее издателя… чем скорее, тем лучше.
Бриссенден засиделся допоздна и, уже на ступеньке трамвая, вдруг обернулся к Мартину и сунул ему в руку скомканную бумажку.
– Вот, возьмите, – сказал он. – Я выл сегодня на скачках, и мне сказали, какая лошадь придет первой.
Зазвенел звонок, трамвай тронулся, оставив. Мартина в недоумении, что за измятая, засаленная бумажка зажата у него в руке.
Вернувшись к себе, он разгладил, ее и увидел, что это стодолларовый билет.
Мартин не постеснялся им воспользоваться.
Он звал, у друга всегда полно денег, и знал также, был глубоко уверен, что дождется успеха, и сможет вернуть долг.
Наутро он заплатил по всем счетам, дал Марии за комнату за три месяца вперед и выкупил у ростовщика все свои вещи.
Потом выбрал свадебный подарок Мэриан и рождественские подарки поскромней для Руфи и Гертруды.
И наконец, на оставшиеся деньги повез в Окленд все семейство Сильва.