С опозданием на год, он все-таки исполнил свое обещание, и все от мала до велика, включая Марию, получили по паре обуви.
А в придачу свистки, куклы, всевозможные игрушки, пакеты и фунтики со сластями и орехами, так что они едва могли все это удержать.
Ведя за собой эту красочную процессию, он вместе с Марией зашел в кондитерскую в поискал самых больших леденцов на палочке и неожиданно увидел там Руфь с матерью.
Миссис Морз оторопела.
Даже Руфь была задета, ибо приличия кое-что значили и для нее, а ее возлюбленный бок о бок с Марией, во главе этой команды португальских оборвышей, – зрелище не из приятных.
Но сильней задело ее другое, она сочла, что Мартину недостает гордости и чувства собственного достоинства.
А еще того хуже– случай этот показал ей, что никогда Мартину не подняться над средой, из которой он вышел.
Бедняк, рабочий – само происхождение Мартина уже клеймо, но так бесстыдно выставлять его напоказ перед всем миром, перед ее миром – это уже слишком.
Хотя ее помолвка держалась в тайне, об их давних, постоянных встречах не могли не судачить; а в кондитерской оказалось несколько ее знакомых, и они украдкой поглядывали на ее поклонника и его свиту.
Руфь не обладала душевной широтой Мартина и не способна была стать выше своего окружения.
Случившееся уязвило ее, чувствительная душа ее содрогалась от стыда.
И приехав к ней позднее в тот же день с подарком в нагрудном кармане, Мартин решил отдать его как-нибудь в другой раз.
Плачущая Руфь, плачущая горько, сердитыми слезами, это было для него откровение.
Раз она так страдает, значит, он грубое животное, хотя в чем и как провинился:– хоть убейте, непонятно.
Ему и в голову, не приходило стыдиться своих знакомств, и в том, что ради Рождества он угостил семейство Сильва, он не усматривал ни малейшего неуважения к Руфи.
С другой стороны, когда Руфь объяснила ему свою точку зрения, он понял ее, что ж, видно, это одна из женских слабостей, которым подвержены все женщины, даже самые лучшие.
Глава 36
– Пойдемте, я покажу вам людей из настоящего теста, – однажды январским вечером сказал Бриссенден.
Они пообедали вместе в Сан-Франциско и ждали обратного парома на Окленд, как вдруг ему вздумалось показать Мартину «людей из настоящего теста».
Он повернулся " стремительно зашагал по набережной, тощая тень в распахнутом пальто, Мартин едва поспевал за ним.
В оптовой винной лавке он купил две четырехлитровые оплетенные. бутылки Старого портвейна и, держа по бутыли в каждой руке, влез в трамвай, идущий к Мишшен-стрит; Мартин, нагруженный несколькими бутылками виски, вскочил следом.
«Видела бы меня сейчас Руфь», – мелькнуло у него, пока он гадал, что же это за настоящее тесто:
– Возможно, там никого и не будет, – сказал Бриссенден, когда они сошли с трамвая, свернули направо и углубились в самое сердце рабочего района. южнее Маркет-стрит. – В таком случае вы упустите то, что так давно ищете.
– Что же именно, черт возьми? – спросил Мартин.
– Люди, умные люди, а не болтливые ничтожества, с которыми я вас застал в логове того торгаша.
Вы читали настоящие книги и почувствовали себя там белой вороной.
Что ж, сегодня я вам покажу других людей, которые тоже читали настоящие книги, так что вы больше не будете в одиночестве.
– Не то, чтобы я вникал в их вечные споры, – сказал Бриссенден на следующем углу. – Книжная философия меня не интересует.
Но люди они незаурядные, не то что свиньи-буржуа.
Только держите ухо востро, не то они заговорят вас до смерти – о чем бы ни шла речь.
– Надеюсь, мы застанем там Нортона, – еле выговорил он немного погодя; он тяжело дышал, не напрасно Мартин пытался взять у него бутыли с портвейном. – Нортон – идеалист, учился в Гарварде.
Невероятная память.
Идеализм привел его к философии анархизма, и родные выгнали его из дому.
Его отец президент железнодорожной компании, мультимиллионер, а сын голодает в Сан-Франциско, редактирует анархистскую газетку за двадцать пять долларов в месяц.
Мартин плохо знал Сан-Франциско, и уж вовсе не знал район южнее Маркет-стрит, и понятия не имел, куда его ведут.
– Рассказывайте еще, – попросил он. – Что там за народ?
Чем они зарабатывают на жизнь?
Как сюда попали?
– Надеюсь, Хамилтон дома, – Бриссенден остановился передохнуть, опустил бутыли наземь. – Вообще-то он Строун-Хамилтон… двойная фамилия, через дефис, – он из старого южного рада.
Бродяга… человека ленивее я в жизни не встречал, хотя служит канцеляристом, вернее, пробует служить в кооперативном магазине социалистов за шесть долларов в неделю.
Но он по природе перекати-поле.
Забрел в Сан-Франциско.
Однажды он просидел весь день на уличной скамейке, за весь день во рту ни крошки, а вечером, когда я пригласил его пообедать в ресторане, тут, за два квартала, он говорит:
«Еще идти.
Купите-ка мне лучше пачку сигарет, приятель».
Он, как и вы, исповедовал Спенсера, покуда Крейс не обратил его в мониста-матералиста.
Если удастся, я вызову его на разговор о монизме.
Нортон тоже монист… Но идеалист, для него существует только дух.
Он знает не меньше Крейса и Хамилтона, даже больше.
– Кто такой Крейс? – опросил Мартин.