– Мы к нему идем.
Бывший профессор… уволен из университета… обычная история.
Память-стальной капкан.
На жизнь зарабатывает чем придется.
Одно время, когда очутился вовсе на мели, был бродячим фокусником.
Неразборчив в средствах.
Может и украсть – хоть саван с покойника… на все способен.
Разница между ним и буржуа, что крадет, не обманывая себя.
Готов говорить о Ницше, о Шопенгауэре, о Канте, о чем угодно, но, в сущности, из всего на свете, включая Мэри, ему по-настоящему интересен только его монизм.
Его божок– Геккель.
Единственный способ его оскорбить – это ругнуть Геккеля.
–Ну вот и место сборищ. – Войдя в подъезд, Бриссенден поставил обе бутылки и перевел дух– надо было еще подняться по лестнице.
Это был обыкновенный двухэтажный угловой дом, внизу-бакалейная лавка и пивная. – Здесь обитает вся компания, занимает весь верх.
Но только у Крейса две комнаты.
Идемте.
Свет в верхнем коридоре не горел, но в полной темноте Бриссенден двигался привычно, как домовой.
Приостановился, опять заговорил.
– Есть у них еще такой Стивенс. Теософ.
Когда разойдется, даже дважды два усложнит л запутает.
Сейчас мойщик посуды в ресторане.
Любит хорошую сигару.
Я раз видел, он перекусил за десять центов в забегаловке, а потом выкурил сигару за пятьдесят.
У меня в кармане припасены две штуки, на случай если он покажется.
И еще один есть, Парри, австралиец, статистик и ходячая энциклопедия.
Спросите его, каков был урожай зерновых в Парагвае в тысяча девятьсот третьем, или сколько простынной ткани Англия поставила в Китай в тысяча восемьсот девяностом, или в каком весе Джимми Бритт победил Бетлинга Нелспна, или кто был чемпионом Соединенных Штатов в полусреднем весе в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом и он выдаст правильный ответ со скоростью игорного автомата.
И еще есть Энди, каменщик, полон идей обо всем на свете, хороший шахматист; и Харри, пекарь, ярый социалист и одни из профсоюзных вожаков.
Кстати, помните стачку поваров и официантов-это Хамилтон организовал тот профсоюз и провернул стачку – все заранее спланировал вот тут, у Крейса.
Проделал это все ради собственного удовольствия, но в профсоюзе не остался, слишком ленив.
А если бы захотел, пошел бы далеко.
На редкость способный человек, но непревзойденный лентяй.
Брйссенден продвигался в темноте, пока не завиднелась полоска света из-под какой-то двери.
Стук, чей-то голос в ответ, дверь отворилась, и вот уже Мартин обменивается рукопожатием с Крейсом, смуглым красавцем с ослепительно белыми зубами, черными вислыми усами и черными сверкающими глазами.
Мэри, полная молодая блондинка, мыла тарелки в задней комнатке (она же кухня и столовая).
Первая комната служила спальней и гостиной.
Гирлянды выстиранного белья висели так низко над головой, что поначалу Мартин не заметил двух мужчин, беседующих в углу.
Они шумно и радостно приветствовали Бриссендена и его бутыли, и, когда Мартина познакомили, оказалось, это Энди и Парри.
Мартин присоединился к ним и внимательно слушал рассказ Парри о боксерском состязании, на котором он был накануне вечером; тем временем Бриссенден, как заправский бармен, готовил пунш и разливал вино и виски с содовой.
Потом он скомандовал:
«Давайте всех сюда»-и Энди пошел по всему этажу созывать жильцов.
– Нам повезло, почти все дома, – шепнул Мартину Бриссенден. – Вот и Нортон и Хамилтон, подите познакомьтесь.
Стивенса, я слышал, нету.
Попробую заведу их на монизм.
Вот погодите, они опрокинут стаканчик-другой, тогда разойдутся.
Поначалу разговор перескакивал с одного на другое.
И все равно Мартин не мог не оценить живую игру их мысли.
У каждого был свой взгляд на вещи, хотя взгляды их зачастую оказывались противоположными; и хотя спорили они остроумно и находчиво, но не поверхностно.
Мартин скоро понял – это было ясно, о чем бы ни зашла речь, – что у каждого есть связная система знаний и цельное, хорошо обоснованное представление об обществе и о вселенной.
Они не пользовались готовыми мнениями, все они, каждый на свой лад, были мятежники, и никто не изрекал избитых истин.
Мартин никогда не слышал, чтобы у Морзов обсуждался такой широкий круг разнообразнейших тем.
Казалось, они о чем угодно могут с увлечением толковать хоть ночь напролет.