Пять чувств могут дать мозгу представление лишь о внешнем, то есть о феноменах.
Что касается ноуменов, при рождении их не существует, и они никак не могут проникнуть в мозг…
– Неверно…. – прервал было Крейс.
–Дай досказать!-крикнул Нортон. – О действии и взаимодействии силы и материи мы узнаем лишь постольку, поскольку они так или иначе приходят в соприкосновение с нашими чувствами.
Видите, чтобы облегчить себе задачу, я готов допустить, что материя существует; и я намерен разбить вас с помощью ваших же доводов.
По-другому этого не сделать, ведь вы оба по самой своей природе неспособны понять философскую абстракцию.
Так что же, исходя из вашей позитивной науки, вам известно о материи?
Она известна вам только по ее феноменам, по ее внешним признакам.
Вы воспринимаете лишь ее изменения, вернее, те ее изменения, которые что-то меняют в вашем сознании.
Позитивная наука имеет дело только с феноменами, а вы, сумасброды, воображаете, что вам доступны ноумены, и мните себя онтологами.
Однако по самому определению позитивной науки она занимается лишь внешней стороной явлений.
Как сказал кто-то, знание, получаемое при помощи чувственного восприятия, не может подняться над феноменами.
Вы не можете опровергнуть Беркли, даже если вы полностью уничтожили Канта, и однако, утверждая, будто наука доказала, что бога не существует, или – а это одно и то же – что существует материя, вы волей-неволей признаете, что Беркли ошибается… Заметьте, я допускаю существование материи только для того, чтобы вы могли понять мою мысль.
Будьте, если угодно, позитивистами, но в позитивной науке онтологии нет места, так что оставьте ее а покое.
Спенсер прав в своем агностицизме, но если Спенсер… Однако пора было уходить, чтобы поспеть на последний паром в Окленд, и Мартин с Бриссенденом выскользнули из комнаты, а Нортон все говорил, а Крейс с Хамилтоном ждали, когда он кончит, готовые наброситься на него подобно охотничьим псам.
– Вы дали мне заглянуть в волшебную страну, – сказал Мартин на пароме. – Когда видишь таких людей, стоит жить.
У меня сейчас мысли так и кипят.
Я впервые по достоинству оценил идеализм.
Но принять его не могу.
Нет, я всегда буду реалистом.
Видно, уж таким уродился.
Но хотел бы я кое-что ответить Крейсу и Хамилтону, и, пожалуй, у меня найдется словечко-другое и для Нортона.
Не вижу, чтобы они в чем-то опровергли Спенсера.
Никак не успокоюсь, чувствую себя мальчишкой, впервые побывавшим в цирке.
Надо мне кое-что почитать.
Непременно прочту Сейлиби.
По-моему, Спенсер все равно неопровержим, и в следующий раз я вмешаюсь в спор.
Но Бриссенден уже дремал – дышал он тяжело, подбородком уткнулся в кашне, прикрывавшее впалую грудь, и тело его в длинном и чересчур просторном пальто подрагивало в такт оборотам гребных винтов.
Глава 37
На другое утро Мартин первым делом поступил и наперекор совету Бриссендена, и наперекор его распоряжению.
Он упаковал «Позор солнца» и послал по почте в «Акрополь».
Уж, наверно, найдется журнал, который напечатает его детище, и журнальная публикация привлечет внимание книжных издательств.
«Эфемериду» он тоже упаковал и отправил в журнал.
Предубеждение Бриссендена против журналов явно обратилось в манию, а все-таки, решил Мартин, великая поэма должна увидеть свет.
Он, однако, не собирался ее печатать без разрешения автора.
Пусть какой-нибудь из солидных журналов примет ее, и. вооружившись этим одобрением, можно будет снова выдержать бой с Бриссенденом и добиться его согласия.
В то утро Мартин сел за повесть, которую задумал больше месяца назад, и с тех пор она не давала ему покоя, так и рвалась на бумагу.
По-видимому, это будет увлекательнейшая морская повесть, где все современно – и приключения и любовь, – где действуют подлинные герои, в подлинном мире, при подлинных обстоятельствах.
Но за крутыми поворотами сюжета будет еще нечто, чего поверхностный читатель нипочем не разглядит, но от чего повесть ничуть не станет для него менее интересной и увлекательной.
И не повесть сама по себе, а именно это скрытое нечто заставило Мартина сесть за нее.
В сущности, его сюжеты всегда рождались из значительной; всеобъемлющей темы.
Найдя такую тему, Мартин обдумывал характеры подходящих для ее воплощения героев, определял Подходящее место и время.
Он решил назвать повесть «Запоздавший» и рассчитывал уложиться в шестьдесят тысяч слов-при его редкостной работоспособности сущий пустяк.
В этот первый день он с первых минут испытывал наслаждение мастера, сознающего, что он отлично владеет своими орудиями.
Его уже не мучил страх, что острие соскользнет и испортит работу.
Долгие месяцы напряженного труда и ученичества не пропали даром.
Теперь можно было с уверенностью посвятить себя задачам посерьезнее, которые хотелось решить в повести; он работал час за часом, и, как никогда прежде, чувствовал, до чего уверенная у него хватка, как глубоко, всеобъемлюще он умеет показать жизнь и события жизни.
«Запоздавший» поведает об определенных событиях из жизни определенных людей; но, спасибо Герберту Спенсеру, он, конечно же, поведает еще и нечто значительное, что будет правдой для всех времен, всех широт, для всей жизни, подумал Мартин, на миг откинувшись на стуле.
Да-да, спасибо Герберту Спенсеру и вернейшему ключу к жизни, учению об эволюции, который вложил ему в руки Спенсер.
Мартин сознавал, что вещь получается значительная.