Мартин улыбнулся про себя.
– Вы перерастете это, молодой человек, – утешил он. – Время – лучшее лекарство от детских болезней. – Он повернулся к Морзу. – Я полагаю, споры в таких случаях бесполезны.
Пациент только становится еще упрямее, отстаивая свою точку зрения.
– Это верно, – с важностью согласился мистер Морз. – Но больного иной раз следует предостеречь, что недуг серьезен.
Мартин весело рассмеялся, но далось ему это нелегко.
Слишком длинный был день, слишком много потрачено сил, такое даром не проходит.
– Вы оба, несомненно, отличные доктора, – сказал он, – но если вас хоть немного интересует мнение пациента, позвольте сказать вам, что диагносты вы неважные.
В сущности, вы оба страдаете той самой болезнью, которую приписываете мне.
Что же до меня, я к ней не восприимчив.
Недозрелая философия социализма, которая будоражит вам кровь, меня не коснулась.
– Недурно, недурно, – пробормотал судья. – Отличный прием в споре– приписать свои взгляды противнику.
– Я сужу по вашим же словам. – Глаза Мартина сверкали, но он не давал себе воли. – Видите ли, судья, я слушал ваши предвыборные речи.
Благодаря некоему логическому кунштюку –это, кстати сказать, мое любимое, хоть и никому не понятное определение, – вы убедили себя, что верите в систему конкуренции и выживания сильнейшего, и в то же время со всей решительностью поддерживаете всевозможные меры, направленные на то, чтобы сильнейшего обессилить.
– Молодой человек…
– Не забывайте, я слышал ваши предвыборные речи, – предостерег Мартин. – Все это широко известно: и ваше мнение относительно упорядочения торговли между штатами, и об ограничении железных дорог и «Стандартойл», и о сохранении лесов, и относительно тысячи других подобных мер, – а это есть не что иное как социализм.
– Вы что же хотите сказать, что не верите в необходимость ограничить непомерную власть?
– Не о том спор.
Я хочу сказать, что вы плохой диагност.
Хочу сказать, что я не заражен микробом, социализма.
Хочу. сказать, что не я, а вы выхолощены болезнью, вызванной этим микробом.
Я же закоренелый противник социализма, как и вашей ублюдочной демократии, которая по сути своей просто лжесоциализм, прикрывающийся одеянием из слов, которые не выдержат проверки толковым словарем.
Я реакционер, такой законченный реакционер, что мою позицию вам не понять, ведь вы живете в обществе, где все окутано ложью, и сквозь этот покров неспособны ничего разглядеть.
Вы только делаете вид, будто верите, что выживает и правит сильнейший.
А я действительно верю.
Вот в чем разница.
Когда я был чуть моложе, всего на несколько месяцев, я верил в то же, что и вы.
Видите ли, ваши идеи, идеи ваших сторонников произвели на меня впечатление.
Но лавочники и торгаши, – правители в лучшем случае трусливые; они знают одно – толкутся и хрюкают у корыта, стараясь ухватить побольше, и я отшатнулся – если угодно, к аристократии.
В этой комнате я единственный индивидуалист.
Я ничего не жду от государства, я верю в сильную личность, в настоящего крупного человека-только он спасет государство, которое сейчас гнило и никчемно.
Ницше был прав.
Не стану тратить время и разъяснять, кто такой Ницше. Но он был прав.
Мир принадлежит сильному, сильному, который при этом благороден и не валяется в свином корыте торгашества и спекуляции.
Мир принадлежит людям истинного благородства, великолепным белокурым бестиям, умеющим утвердить себя и свою волю.
И они поглотят вас-социалистов, которые боятся социализма и мнят себя индивидуалистами.
Ваша рабская мораль сговорчивых и почтительных нипочем вас не спасет. Да, конечно, вы в этом ничего не смыслите, я больше не стану вам этим докучать.
Но одно запомните.
В Окленде индивидуалистов раз-два-и обчелся, и один из них-Мартин Иден.
И он повернулся к Руфи давая понять, что больше спорить не намерен.
– Я сегодня издерган, – вполголоса сказал он, – Мне хочется не разговоров, а любви.
– Вы не убедили меня, – сказал мистер Морз. – Все социалисты-иезуиты. Это их верный признак. Мартин пропустил его слова мимо ушей.
– Мы еще сделаем из вас доброго республиканца, – сказал судья Блаунт.
– Ну, сперва явится настоящая сильная личность, – добродушно возразил Мартин и опять повернулся к Руфи.
Но мистер Морз был недоволен.
Ему не нравилось, что будущий зять ленив, не склонен к разумной скромной работе, не вызывали уважения его взгляды, и сам он был непонятен.
И мистер Морз перевел разговор на Герберта Спенсера.
Судья Блаунт умело его поддержал, а Мартин, заслышав имя философа, мигом насторожился и стал слушать, как судья, исполненной важности и самодовольства, обличает Спенсера.
Время от времени мистер Морз посматривал на Мартина, будто говорил:
«Вот так-то, мой дорогой».
– Болтливые сороки, – прошептал Мартин и продолжал разговаривать с Артуром и Руфью.