Он чеканил слова холодно, резко, безжалостно, точно штамповальная машина.
Жена вздохнула и промолчала.
Была она крупная, тучная, всегда неряшливо одетая, всегда замученная бременем своей плоти, домашних забот и мужнина нрава.
– Говорят тебе, сидит это в нем, от папаши унаследовал, – продолжал Хиггинботем тоном обвинителя. – Помрет в канаве, тем же манером.
Сама знаешь.
Жена со вздохом кивнула и продолжала шить.
Оба не сомневались, что Мартин вернулся пьяный.
Не способные воспринять красоту, они не распознали в блестящих глазах и пылающих щеках примет первой юношеской любви.
– Прекрасный пример подает детям, – вдруг фыркнул Хиггинботем, нарушив молчание, его злила безответность жены.
Иногда ему хотелось даже, чтобы она больше ему перечила. – Если еще раз придет выпивший, пускай выметайся.
Поняла?
Не желаю терпеть его дебоширство, нечего ему пьянством растлевать невинных деток. – Хиггинботему нравилось новое для него слово, недавно вычитанное в газете. – Да, растлевать, вот как это называется.
И опять жена только вздохнула, горестно покачала головой и все продолжала шить.
Хиггинботем вернулся к газете.
– А за последнюю неделю он заплатил? – метнул он поверх газетного листа.
Она кивнула, потом прибавила:
– Кой-какие деньжата у него еще есть.
– А когда опять в море?
– Видать, когда спустит все заработанное, – ответила она.
– Вчера в Сан-Франциско ездил приглядеть корабль.
Только он еще при деньгах, и разборчивый он, не на всякий корабль станет наниматься.
– Нечего ему, голодранцу задирать нос, – фыркнул Хиггинботем. – Разборчивый нашелся!
– Он чего-то говорил, мол, какая-то шхуна готовится плыть на край света, клад будут искать… если, мол, хватит у него денег дождаться, поплывет с ними.
– Захотел бы остепениться, я б его взял возчиком, – сказал супруг, но в голосе не было и намека на благожелательность. – Том взял расчет.
На лице жены отразились тревога и недоумение.
– Сегодня, вечером ушел.
Нанялся к Карузерам.
Они будут ему платить больше, мне это не по карману.
– Говорила я тебе, уйдет он, – воскликнула жена. – Ты мало ему платил, он больше стоит.
– Потише у меня, – взъелся Хиггинботем. – Тыщу раз тебе говорил, не суйся в мои дела.
Дождешься у меня.
– Мне все равно, – она шмыгнула носом. – Том был хороший парнишка.
Супруг свирепо поглядел на нее.
Совсем от рук отбилась.
– Не был бы твой братец бездельником, я взял бы его возчиком, – проворчал он.
– За стол и жилье он плати, – возразила она. – И он мне брат, и ничего тебе пока что не задолжал, какое у тебя право бесперечь к нему цепляться.
Я ведь тоже не бесчувственная, хоть и прожила с тобой семь лет.
– А сказала ему, пускай бросает читать за полночь, не то будешь брать с него за газ? – спросил Хиггинботем.
Жена не ответила.
Бунтарский дух ее сник, задавленный в глубине усталой плоти.
Муж торжествовал.
Победа осталась за ним.
Глаза блеснули, с наслаждением он слушал, как она хлюпает носом.
Он упивался, унижая ее, унизить ее теперь куда легче, чем бывало в первые годы супружества, пока орава детворы и вечные мужнины придирки не измотали ее вконец.
– Ну, скажешь завтра, только и делов, – продолжал Хиггинботем. – И вот что, пока не забыл, пошли-ка завтра за Мэриан, пускай посидит с детишками.
Тома-то нет, придется самому стать за возчика, а ты, имей в виду, будешь заместо меня в лавке.
– Так ведь завтра у меня стирка, – слабо возразила жена.
– Тогда встань пораньше и сперва постирай.
Я до десяти не выеду.
Он злобно зашуршал газетой и опять принялся читать.