– А тогда какое право у судьи Блаунта оскорблять правду?
– резко спросил Мартин. – Уж конечно, нападать на правду куда предосудительней, чем оскорбить ничтожество вроде этого Блаунта.
А он поступил еще хуже.
Он чернил мя великого, благородного человека, которого уже нет в живых.
Ах скоты!
Скоты!
Мартин снова разъярился, слишком много было для этого причин, и Руфь пришла в ужас.
Никогда еще не видела она его в такой ярости и не могла понять этого непостижимого сумасбродства.
И однако к ужасу примешивалось восхищение, которое все еще влекло ее к Мартину, и вот она прислонилась к нему, и в этот миг наивысшего напряжения обняла его за шею.
Она была уязвлена и возмущена его выходкой и, однако, трепеща, прильнула к нему, а он, обнимая ее, бормотал:
«Скоты!
Скоты!»
И потом, все еще обнимая ее, сказал:
– Руфь, милая, я больше не буду у вас обедать и портить твоим настроение.
Они меня не любят, зачем же мне им навязываться, раз я им не по вкусу.
И ведь они мне тоже не по вкусу.
Тьфу!
Мне от них тошно.
И подумать только, до чего я был глуп-.воображал, если кто занимает высокие посты и живет в красивых домах и у него есть образование и счет в банке, значит, это люди достойные!
Глава 38
– Пошли! Идемте к здешним социалистам!
Так говорил Бриссенден, еще слабый после кровохарканья, которое произошло полчаса назад, второй раз за три дня.
И, верный себе, осушил зажатый в дрожащих пальцах стакан виски.
– Да на что мне социализм? – вскинулся Мартин.
– Постороннему тоже можно произнести речь, дается пять минут, – уговаривал больной. – Заведитесь и выскажитесь.
Скажите им, почему вы противник социализма.
Скажите, что вы думаете о них и об их сектантской этике.
Обрушьте на них Ницше, и получите за это взбучку.
Затейте драку.
Им это полезно.
Им нужен серьезный спор, и вам тоже.
Понимаете, я хотел бы, чтобы вы стали социалистом прежде, чем я помру.
Это придаст смысл вашей жизни.
Только это и спасет вас в пору разочарования, а его вам не миновать.
– Для меня загадка, почему вы, именно вы, социалист, – размышлял Мартин. – Вы так ненавидите толпу.
Ну что в этой черни может привлечь вашу душу завзятого эстета.
Похоже, социализм вас не спасает. – И он укоризненно показал на стакан, Бриссенден снова наливал себе виски.
– Я серьезно болен, – услышал он в ответ. – Вы-дело другое.
У вас есть здоровье и многое, ради чего стоит жить, и надо покрепче привязать вас к жизни.
Вот вы удивляетесь, почему я социалист.
Сейчас объясню.
Потому что социализм неизбежен; потому что современный строй прогнил, вопиюще противоречит здравому смыслу и обречен; потому что времена вашей сильной личности прошли.
Рабы ее не потерпят.
Их слишком много, и волей-неволей они повергнут наземь так называемую сильную личность еще прежде, чем она окажется на коне.
Никуда от них не денешься, и придется вам глотать их рабскую мораль.
Признаюсь, радости мало.
Но все уже началось, и придется ее заглотать.
Да и все равно вы с вашим ницшеанством старомодны.
Прошлое есть прошлое, и тот, кто утверждает, будто история повторяется, лжет.
Конечно, я не люблю толпу, но что мне остается, бедняге?